[1926]

Фабрика бюрократов*

Его прислали        для проведенья режима. Средних способностей.           Средних лет. В мыслях — планы.          В сердце — решимость. В кармане — перо         и партбилет. Ходит,    распоряжается энергичным жестом. Видно —      занимается новая эра! Сам совался в каждое место, всех переглядел —          от зава до курьера. Внимательный        к самым мельчайшим крохам, вздувает     сердечный пыл… Но бьются      слова,         как об стену горохом, об —    канцелярские лбы. А что канцелярии?          Внимает мошенница! Горите     хоть солнца ярче, — она   уложит       весь пыл в отношеньица, в анкетку      и в циркулярчик. Бумажку     встречать          с отвращением нужно. А лишь       увлечешься ею, — то через день       голова заталмужена в бумажную ахинею. Перепишут всё        и, канителью исходящей нитясь, на доклады      с папками идут: — Подпишитесь тут!          Да тут вот подмахнитесь!.. И вот тут, пожалуйста!..           И тут!..               И тут!.. — Пыл   в чернила уплыл           без следа. Пред    в бумагу        всосался, как клещ… Среда — это   паршивая вещь!! Глядел,     лицом        белее мела, сквозь канцелярский мрак. Катился пот,       перо скрипело, рука свелась       и вновь корпела, — но без конца       громадой белой росла    гора бумаг. Что угодно      подписью подляпает, и не разберясь:        куда,          зачем,             кого? Сосбтвенную       тетушку           назначит римским папою. Сам себе     подпишет          смертный пригово̀р. Совести     партийной          слабенькие писки заглушает      с днями          исходящий груз. Раскусил чиновник          пафос переписки, облизнулся,       въелся          и — вошел во вкус. Где решимость?        планы?            и молодчество? Собирает канцелярию,           загривок мыля ей. — Разузнать       немедля           имя-отчество! Как   такому       посылать конверт               с одной фамилией??! — И опять     несется        мелким лайцем: — Это так-то службу мы несем?! Написали просто         «прилагается» и забыли написать          «при сем»! — В течение дня страну наводня потопом     ненужной бумажности, в машину     живот уложит —      и вот на дачу     стремится в важности. Пользы от него,        что молока от черта, что от пшенной каши —            золотой руды. Лишь растут       подвалами            отчеты, вознося     чернильные пуды. Рой чиновников         с недели на́ день аннулирует       октябрьский гром и лом, и у многих      даже         проступают сзади пуговицы      дофевральские             с орлом. Поэт    всегда       и добр и галантен, делиться выводом рад. Во-первых:      из каждого           при известном таланте может получиться          бюрократ. Вывод второй        (из фельетонной водицы вытекал не раз        и не сто): коммунист не птица,          и незачем обзаводиться ему   бумажным хвостом. Третий:     поднять бы его за загривок от бумажек,       разостланных низом, чтоб бумажки,        подписанные              прямо и криво, не заслоняли       ему         коммунизм.

[1926]

Товарищу Нетте пароходу и человеку*

Я недаром вздрогнул.           Не загробный вздор. В порт,     горящий,         как расплавленное лето, разворачивался        и входил            товарищ «Теодор Нетте». Это — он.     Я узнаю́ его. В блюдечках-очках спасательных кругов. — Здравствуй, Нетте!           Как я рад, что ты живой дымной жизнью труб,           канатов              и крюков. Подойди сюда!        Тебе не мелко? От Батума,      чай, котлами покипел… Помнишь, Нетте, —          в бытность человеком ты пивал чаи        со мною в дип-купе? Медлил ты.       Захрапывали сони. Глаз   кося      в печати сургуча, напролет      болтал о Ромке Якобсоне и смешно потел,         стихи уча. Засыпал к утру.        Курок           аж палец свел… Суньтеся —       кому охота! Думал ли,      что через год всего встречусь я      с тобою —           с пароходом. За кормой лунища.          Ну и здо̀рово! Залегла,     просторы на̀-двое порвав. Будто на̀век       за собой           из битвы коридоровой тянешь след героя,          светел и кровав. В коммунизм из книжки            верят средне. «Мало ли,      что можно           в книжке намолоть!» А такое —      оживит внезапно «бредни» и покажет      коммунизма           естество и плоть. Мы живем,       зажатые           железной клятвой. За нее —      на крест,          и пулею чешите: это —     чтобы в мире           без Россий,                  без Латвий, жить единым       человечьим общежитьем. В наших жилах —          кровь, а не водица. Мы идем      сквозь револьверный лай, чтобы,    умирая,        воплотиться в пароходы,         в строчки           и в другие долгие дела. вернутьсявернуться