[1927]

Чудеса!*

Как днище бочки,         правильным диском стояла    луна      над дворцом Ливадийским. Взошла над землей         и пошла заливать ее, и льется на море,         на мир,            на Ливадию. В царевых дворцах —          мужики-санаторники. Луна, как дура,       почти в исступлении, глядят    глаза      блинорожия плоского в афишу на стенах дворца:               «Во вторник выступление товарища Маяковского*». Сам самодержец,         здесь же,               рядом, гонял по залам       и по биллиардам. И вот,    где Романов         дулся с маркёрами, шары      ложа́      под свитское ржание, читаю я     крестьянам             о форме стихов —      и о содержании. Звонок.    Луна      отодвинулась тусклая, и я,   в электричестве,          стою на эстраде. Сидят предо мною         рязанские,             тульские, почесывают бороды русские, ерошат пальцами         русые пряди, Их лица ясны,       яснее, чем блюдце, где надо — хмуреют,          где надо —               смеются. Пусть тот,        кто Советам             не знает це́ну, со мною станет        от радости пьяным: где можно      еще       читать во дворце — что?   Стихи!      Кому?         Крестьянам! Такую страну       и сравнивать не с чем, — где еще    мыслимы         подобные вещи?! И думаю я      обо всем,          как о чуде. Такое настало,       а что еще будет! Вижу:       выходят       после лекции два мужика      слоновьей комплекции. Уселись     вдвоем        под стеклянный шар, и первый     второму         заметил:               — Мишка, оченно хороша — эта   последняя       была рифмишка. — И долго еще      гудят ливадийцы на желтых дорожках,          у синей водицы.   

[1927]

Маруся отравилась*

Вечером после работы этот комсомолец уже не ваш товарищ. Вы не называйте его Борей, а, подделываясь под гнусавый французский акцент, должны называть его «Боб»…

«Комс. правда»

В Ленинграде девушка-работница отравилась, потому что у нее не было лакированных туфель, точно таких же, какие носила ее подруга Таня…

«Комс. правда» Из тучки месяц вылез, молоденький такой… Маруська отравилась, везут в прием-покой. Понравился Маруське один   с недавних пор: нафабренные усики, расчесанный пробор. Он был    монтером Ваней, но…   в духе парижан, себе   присвоил званье: «электротехник Жан». Он говорил ей часто одну и ту же речь: — Ужасное мещанство — невинность      зря        беречь. — Сошлись и погуляли, и хмурит     Жан       лицо, — нашел он,      что       у Ляли красивше бельецо. Марусе разнесчастной сказал, как джентльмен: — Ужасное мещанство — семейный      этот       плен. — Он с ней     расстался         ровно через пятнадцать дней, за то,      что лакированных нет туфелек у ней. На туфли     денег надо, а денег    нет и так… Себе   Маруся      яду купила    на пятак. Короткой      жизни         точка. — Смер-тель-ный         я-яд          испит… В малиновом платочке в гробу    Маруся       спит. Развылся ветер гадкий. На вечер,      ветру в лад, в ячейке     об упадке поставили      доклад. Почему? В сердце     без лесенки лезут      эти песенки. Где родина      этих         бездарных романсов? Там,   где белые       лаются моською? Нет!   Эту песню       родила масса — наша      комсомольская. Легко      врага      продырявить наганом. Или —    голову с плеч,          и саблю вытри. А как      сейчас      нащупать врага нам? Таится.    Хитрый! Во что б ни обулись,          что б ни надели — обноски    буржуев        у нас на теле. И нет       тебе      пути-прямика. Нашей    культуришке          без году неделя, а ихней —      века! И растут     черные дурни       и дуры, ничем не защищенные от барахла культуры. На улицу вышел —            глаза разопри! В каждой витрине         буржуевы обноски: какая-нибудь         шляпа          с пером «распри», и туфли    показывают         лакированные носики. Простенькую       блузу нам и надеть конфузно. На улицах,      под руководством             Гарри Пилей*, расставило      сети        Совкино, — от нашей     сегодняшней          трудной были уносит    к жизни к иной. Там   ни единого        ни Ваньки,               ни Пети, одни   Жанны,      одни         Кэти. Толча комплименты,          как воду в ступке, люди      совершают        благородные поступки. Всё   бароны,      графы — всё, живут       по разным        роскошным городам, ограбят    и скажут:         — Мерси, мусье, — изнасилуют      и скажут:          — Пардон, мадам. — На ленте     каждая —            графиня минимум. Перо в шляпу       да серьги в уши. Куда же     сравниться          с такими графинями заводской      Феклуше да Марфуше? И мальчики      пачками стреляют за нэпачками. Нравятся      мальчикам в маникюре пальчики. Играют    этим пальчиком нэпачки     на рояльчике. А сунешься в клуб —          речь рвотная. Чешут   языками       чиновноустые. Раз международное,          два международное, но нельзя же до бесчувствия! Напротив клуба        дверь пивнушки. Веселье,     грохот,        как будто пушки! Старается      разная         музыкальная челядь пианинить      и виолончелить. Входите, товарищи,             зайдите, подружечки, выпейте,     пожалуйста,          по пенной кружечке! вернутьсявернутьсявернутьсявернуться