[1928]

Секрет молодости*

Нет,   не те «молодежь», кто, забившись       в лужайку да в лодку, начинает        под визг и галдеж прополаскивать           водкой              глотку. Нет,   не те «молодежь», кто весной      ночами хорошими, раскривлявшись           модой одеж, подметают      бульвары          клешами. Нет,   не те «молодежь», кто восхода         жизни зарево, услыхав в крови           зудеж, на романы      разбазаривает. Разве       это молодость?          Нет! Мало      быть      восемнадцати лет. Молодые —          это те, кто бойцовым       рядам поределым скажет    именем       всех детей: «Мы      земную жизнь переделаем!» Молодежь —       это имя —            дар тем,   кто влит в боевой КИМ*, тем,   кто бьется,          чтоб дни труда были радостны          и легки!

[1928]

Галопщик по писателям*

Тальников      в «Красной нови»             про меня пишет    задорно и храбро, что лиру        я          на агит променял, перо      променял на швабру. Что я      по Европам         болтался зря, в стихах       ни вздохи, ни ахи, а только       грублю,         случайно узря Шаляпина*      или монахинь. Растет добродушие             с ростом бород. Чего   обижать       маленького?! Хочу не ругаться,         а, наоборот, понять    и простить Тальникова. Вы молоды, верно,            сужу по мазкам, такой       резвун-шалунишка. Уроки    сдаете       приятным баском и любите        с бонной,            на радость мозгам, гулять       в коротких штанишках. Чему вас учат,       милый барчук, — я    вас      расспросить хочу. Успела ли      бонна            вам рассказать (про это —      и песни поются) — вы знаете,      10 лет назад у нас      была      революция. Лиры      крыл      пулемет-обормот, и, взяв    лирические манатки, сбежал Северянин*,             сбежал Бальмонт* и прочие        фабриканты патоки. В Европе        у них       ни агиток, ни швабр — чиста        ажурная строчка без шва. Одни —        хореи да ямбы, туда бы,       к ним бы,            да вам бы. Оставшихся         жала            белая рать и с севера      и с юга. Нам   требовалось переорать и вьюги,       и пушки,         и ругань! Их стих,       как девица,              читай на диване, как сахар        за чаем с блюдца, — а мы      писали          против плеваний, ведь, сволочи —         все плюются. Отбившись,         мы ездим          по странам по всем, которые       в картах наляпаны, туда,      где пасутся           долла́рным посевом любимые вами —         Шаляпины. Не для романсов,         не для баллад бросаем       свои якоря мы — лощеным ушам          наш стих грубоват и рифмы       будут корявыми. Не лезем        мы          по музеям, на колизеи* глазея. Мой лозунг —       одну разглазей-ка к революции лазейку… Теперь    для меня           равнодушная честь, что чу́дные      рифмы рожу я. Мне   как бы      только         почище уесть, уесть покрупнее буржуя. Поэту,    по-моему,         слабый плюс торчать    у веков на выкате. Прощайте, Тальников,             я тороплюсь, а вы   без меня чирикайте. С поэта    и на поэта            в галоп скачите,    сшибайтесь лоб о лоб. Но      скидывайте галоши, скача       по стихам, как лошадь. А так скакать —           неопрятно: от вас    по журналам…          пятна. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться