[1928]

7 часов*

«20% предприятий уже перешло на 7-часовой рабочий день».

«Восемь часов для труда, шестнадцать —          для сна             и свободных!» — гремел    лозунговый удар в странах,      буржуям отданных. Не только      старую нудь с бессменной       рабочей порчею — сумели    перешагнуть мы   и мечту рабочую. Парень    ум свой развивает      до самых я́тей, введен    семичасовой день   у него      в предприятии. Не скрутит      усталая лень — беседу    с газетой водим. Семичасовой день у нас      заведен           на заводе. Станок    улучшаю свой. Разызобретался весь я. Труд      семичасовой — можно    улучшить профессию! Время    девать куда? Нам —    не цвести ж акацией. После       часов труда подымем        квалификации. Не надо       лишних слов, не слушаю      шепот злючий. Семь      рабочих часов — понятно каждому —          лучше. Заводы    гудком гудут, пошли    времена       меняться. Семь часов — труду, культуре и сну —         семнадцать.

[1928]

Стих не про дрянь, а про дрянцо. Дрянцо хлещите рифм концом*

Всем известно,        что мною           дрянь воспета    молодостью ранней. Но дрянь не переводится.           Новый грянь стих  о новой дряни. Лезет      бытище       в щели во все. Подновили житьишко,             предназначенное на слом, человек    сегодня           приспособился и осел, странной разновидностью —                сидящим ослом. Теперь —     затишье.           Теперь не наро́дится дрянь      с настоящим        характерным лицом. Теперь    пошло       с измельчанием народца пошлое,       маленькое,            мелкое дрянцо. Пережил революцию,          до нэпа до́жил и дальше        приспособится,           хитёр на уловки… Очевидно —       недаром тоже и у булавок        бывают головки. Где-то    пули        рвут            знамённый шёлк, и нищий        Китай          встает, негодуя, а ему —       наплевать.           Ему хорошо: тепло      и не дует. Тихо, тихо     стираются грани, отделяющие         обывателя от дряни. Давно    канареек           выкинул вон, нечего    на птицу тратиться. С индустриализации          завел граммофон да канареечные          абажуры и платьица. Устроил       уютную            постельную нишку. Его  некультурной        ругать ли гадиною?! Берет      и с удовольствием           перелистывает книжку, интереснейшую книжку —               сберегательную. Будучи    очень          в семействе добрым, так  рассуждает       лапчатый гусь: «Боже       меня упаси от допра*, а от Мопра* —       и сам упасусь». Об этот    быт,         распухший и сальный, долго      поэтам         язык оббивать ли?! Изобретатель,       даешь            порошок универсальный, сразу     убивающий        клопов и обывателей.

[1928]

Крым*

И глупо звать его         «Красная Ницца», и скушно         звать       «Всесоюзная здравница». Нашему    Крыму       с чем сравниться? Не́ с чем       нашему           Крыму              сравниваться! Надо ль,    не надо ль,            цветов наряды — лозою    шесточек задран. Вином    и цветами         пьянит Ореанда*, в цветах       и в вине —              Массандра*. Воздух —         желт.       Песок —            желт. Сравнишь —           получится ложь ведь! Солнце    шпарит.           Солнце —                жжет. Как лошадь. Цветы    природа           растрачивает, соря — для солнца      светлоголового. И все это        наслаждало          одного царя! Смешно —      честное слово! А теперь        играет          меж цветочных ливней ветер,        пламя флажков теребя. Стоят санатории         разных именей: Ленина,    Дзержинского,              Десятого Октября. Братва —      рада, надела трусики. Уже   винограды закручивают усики. Рад   город. При этаком росте с гор      скоро навезут грозди. Посмотрите          под тень аллей, что ни парк —       народом полон. Санаторники       занимаются               «волей», или   попросту          «валяй болом». Винтовка        мишень         на полене долбит, учатся    бить Чемберлена*. Целься лучше:       у лордов              лбы тверже,    чем полено. Третьи    на пляжах         себя расположили, нагоняют        на брюхо         бронзу. Четвертые      дуют кефир          или нюхают    разную розу. Рвало    здесь*          землетрясение             дороги петли, сакли        расшатало,         ухватив за край, развезувился*           старик Ай-Петри*. Ай, Петри!      А-я-я-я-яй! Но пока    выписываю              эти стихи я, подрезая        ураганам         корни, рабочий Крыма           надевает стихиям железобетонный намордник. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться