52 А если бы вы устремляли страсть К верховной сфере,[751] беспокойство ваше Должно бы неминуемо отпасть. 55 Ведь там — чем больше говорящих «наше», Тем большей долей каждый наделен, И тем любовь горит светлей и краше». 58 «Теперь я даже меньше утолен, — Ответил я ему, — чем был сначала, И бóльшими сомненьями смущен. 61 Ведь если достоянье общим стало И совладельцев много, почему Они богаче, чем когда их мало?» 64 И он в ответ: «Ты снова дал уму Отвлечься в сторону земного дела И вместо света почерпаешь тьму. 67 Как луч бежит на световое тело,[752] Так нескончаемая благодать Спешит к любви из горнего предела, 70 Даря ей то, что та способна взять; И чем сильнее пыл, в душе зажженный, Тем большей славой ей дано сиять. 73 Чем больше сонм, любовью озаренный, Тем больше в нем благой любви горит, Как в зеркалах взаимно отраженной. 76 Когда моим ответом ты не сыт, То Беатриче все твои томленья, И это и другие, утолит. 79 Стремись быстрей достигнуть исцеленья Пяти рубцов, как истребились два, Изглаженные силой сокрушенья». 82 «Ты мне даруешь…» — начал я едва, Как следующий круг возник пред нами, И жадный взор мой оттеснил слова. 85 И вдруг я словно был восхищен снами, Как если бы восторг меня увлек, И я увидел сборище во храме; 88 И женщина, переступив порог, С заботой материнской говорила: «Зачем ты это сделал нам, сынок? 91 Отцу и мне так беспокойно было Тебя искать!» Так молвила она, И первое видение уплыло.[753] 94 И вот другая, болью пронзена, Которую родит негодованье, Льет токи слез, и речь ее слышна: 97 «Раз ты властитель града, чье названье Среди богов посеяло разлад[754] И где блистает всяческое знанье, 100 Отмсти рукам бесстыдным, Писистрат, Обнявшим нашу дочь!» Но был спокоен К ней обращенный властелином взгляд, 103 И он сказал, нимало не расстроен: «Чего ж тогда достоин наш злодей, Раз тот, кто любит нас, суда достоин?»[755] 106 Потом я видел яростных людей, Которые, столпившись, побивали Камнями юношу, крича: «Бей! Бей!» 109 А тот, давимый гибелью, чем дале, Тем все бессильней поникал к земле, Но очи к небу двери отверзали, 112 И он молил, чтоб грешных в этом зле Господь всевышний гневом не коснулся, И зрелась кротость на его челе.[756] 115 Как только дух мой изнутри вернулся Ко внешней правде в должную чреду, Я от неложных грез моих очнулся. 118 Вождь, увидав, что я себя веду, Как тот, кого внезапно разбудили, Сказал мне: «Что с тобой? Ты как в чаду, 121 Прошел со мною больше полумили, Прикрыв глаза и шатко семеня, Как будто хмель иль сон тебя клонили». 124 И я: «Отец мой, выслушай меня, И я тебе скажу, что мне предстало, Суставы ног моих окостеня». 127 И он: «Хотя бы сто личин скрывало Твои черты, я бы до дна проник В рассудок твой сквозь это покрывало. 130 Тебе был сон, чтоб сердце ни на миг Не отвращало влагу примиренья,[757] Которую предвечный льет родник. вернуться

751

К верховной сфере — к Эмпирею, высшему из небес, обители божества.

вернуться

752

Световое тело — то есть тело, способное воспринимать световые лучи.

вернуться

753

Мария, найдя через три дня своего пропавшего сына, двенадцатилетнего Иисуса, беседующего во храме с учителем, говорит ему кроткие слова (Евангелие).

вернуться

754

Среди богов посеяло разлад — Посейдон и Афина спорили о том, чьим именем должен быть назван город. Восторжествовала Афина.

вернуться

755

Юноша, влюбленный в дочь Писистрата, афинского тирана, поцеловал ее при людях. Писистрат не послушался своей жены, требовавшей, чтобы дерзкий был наказан, и дело кончилось свадьбой.

вернуться

756

Юноша — святой Стефан, побиваемый камнями.

вернуться

757

Влага примиренья — кротость, гасящая огонь гнева. О крайней вспыльчивости поэта рассказывает Боккаччо в «Жизни Данте».