10 Как, волею пожертвовав своей, К тебе взывают ангелы «Осанна»[680], Так на земле да будет у людей! 13 Да ниспошлется нам дневная манна,[681] Без коей по суровому пути Отходит вспять идущий неустанно! 16 Как то, что нам далось перенести, Прощаем мы, так наши прегрешенья И ты, не по заслугам, нам прости! 19 И нашей силы, слабой для боренья, В борьбу с врагом исконным не вводи, Но охрани от козней искушенья! 22 От них, великий боже, огради Не нас, укрытых сенью безопасной, А тех, кто там остался позади». 25 Так, о себе и нас в мольбе всечасной, Шли тени эти и несли свой гнет, Как сонное удушие ужасный, 28 Неравно бедствуя и все вперед По первой кромке медленно шагая, Пока с них тьма мирская не спадет. 31 И если там о нас печаль такая, Что здесь должны сказать и сделать те, В ком с добрым корнем воля есть благая, 34 Чтоб эти души, в легкой чистоте, Смыв принесенные отсюда пятна, Могли подняться к звездной высоте? 37 «Скажите, — и да снидут благодатно К вам суд и милость, чтоб, раскрыв крыла, Вы вознеслись отсюда безвозвратно, — 40 Где здесь тропа, которая бы шла К вершине? Если же их две иль боле, То где не так обрывиста скала? 43 Идущего со мной в немалой доле Адамово наследие гнетет, И он, при всходе медлен поневоле». 46 Ответ на эту речь, с которой тот, Кто был мой спутник, обратился к теням, Неясно было, от кого идет, 49 Но он гласил: «Есть путь к отрадным сеням; Идите с нами вправо: там, в скале, И человек взберется по ступеням. 52 Когда бы камень не давил к земле Моей строптивой шеи так сурово, Что я лицом склонился к пыльной мгле, 55 На этого безвестного живого Я бы взглянул — узнать, кто он такой, И вот об этой ноше молвить слово. 58 Я был латинянин; родитель мой — Тосканский граф Гульельм Альдобрандески; Могло к вам имя и дойти молвой. 61 Рожден от мощных предков, в древнем блеске Из славных дел, и позабыв, что мать У всех одна,[682] заносчивый и резкий, 64 Я стал людей так дерзко презирать, Что сам погиб, как это Сьена знает И знает в Кампаньятико вся чадь.[683] 67 Меня, Омберто, гордость удручает Не одного; она моих родных Сгубила всех, и каждый так страдает.[684] 70 И я несу мой груз, согбен и тих, Пока угодно богу, исполняя Средь мертвых то, что презрел средь живых». 73 Я опустил лицо мое, внимая; Один из них, — не тот, кто речь держал, — Извившись из-под каменного края, 76 Меня увидел и, узнав, позвал, С натугою стремясь вглядеться ближе В меня, который, лоб склонив, шагал. 79 И я: «Да ты же Одеризи, ты же Честь Губбьо,[685] тот, кем горды мастера «Иллюминур», как говорят в Париже!»[686] 82 «Нет, братец, в красках веселей игра У Франко из Болоньи,[687] — он ответил. — Ему и честь, моя прошла пора. 85 А будь я жив, во мне бы он не встретил Хвалителя, наверно, и поднесь; Быть первым я всегда усердно метил. вернуться

680

«Осанна» (еврейск. — спаси, сохрани) — приветственное восклицание.

вернуться

681

Дневная манна — хлеб насущный, в смысле: духовная пища, небесная благодать.

вернуться

682

Мать у всех одна — земля.

вернуться

683

Вся чадь — вся дружина.

вернуться

684

Я был латинянин… — Это Омберто Альдобрандески, граф Сантафьора (Ч., VI, 111), погибший в 1259 г. при осаде сьенцами его замка Кампаньятико.

вернуться

685

Одеризи из Губбьо — прославленный в свое время миниатюрист (умер в 1299 г.).

вернуться

686

«Иллюминур», как говорят в Париже — то есть миниатюра.

вернуться

687

Франко из Болоньи — миниатюрист, современник Данте.