Не уходи, не спев одну сначала Моей душе, которая, в земной Идущая личине, так устала!» 112 «Любовь, в душе беседуя со мной»,[563] — Запел он так отрадно, что отрада И до сих пор звенит во мне струной. 115 Мой вождь, и я, и душ блаженных стадо Так радостно ловили каждый звук, Что лучшего, казалось, нам не надо. 118 Мы напряженно слушали, но вдруг Величественный старец[564] крикнул строго: «Как, мешкотные души? Вам досуг 121 Вот так стоять, когда вас ждет дорога? Спешите в гору, чтоб очистить взор От шелухи, для лицезренья бога». 124 Как голуби, клюя зерно иль сор, Толпятся, молчаливые, без счета, Прервав свой горделивый разговор, 127 Но, если вдруг их испугает что-то, Тотчас бросают корм и прочь спешат, Затем что поважней у них забота, — 130 Так, видел я, неопытный отряд, Бросая песнь, спешил к пяте обрыва, Как человек, идущий наугад; 133 Была и наша поступь тороплива.

Песнь третья

У подножия горы Чистилища — Умершие под церковным отлучением1 В то время как внезапная тревога Гнала их россыпью к подножью скал, Где правда нас испытывает строго, 4 Я верного вождя не покидал: Куда б я устремился, одинокий? Кто путь бы мне к вершине указал? 7 Я чувствовал его самоупреки.[565] О совесть тех, кто праведен и благ, Тебе и малый грех — укол жестокий! 10 Когда от спешки он избавил шаг, Которая в движеньях неприглядна, Мой ум, который все не мог никак 13 Расшириться, опять раскрылся жадно, И я глаза возвел перед стеной, От моря к небу взнесшейся громадно. 16 Свет солнца, багровевшего за мной, Ломался впереди меня, покорный Преграде тела, для него сплошной. 19 Я оглянулся с дрожью непритворной, Боясь, что брошен, — у моих лишь ног Перед собою видя землю черной. 22 И пестун мой: «Ты ль это думать мог? — Сказал, ко мне всей грудью обращенный. — Ведь я с тобой, и ты не одинок. 25 Теперь уж вечер там, где, погребенный, Почиет прах, мою кидавший тень, Неаполю Брундузием врученный.[566] 28 И если я не затмеваю день, Дивись не больше, чем кругам небесным: Луч, не затмясь, проходит сквозь их сень. 31 Но стуже, зною и скорбям телесным Подвержены и наши существа Могуществом, в путях своих безвестным. 34 Поистине безумные слова — Что постижима разумом стихия Единого в трех лицах естества! 37 О род людской, с тебя довольно quia;[567] Будь все открыто для очей твоих, То не должна бы и рождать Мария. 40 Ты[568] видел жажду тщетную таких, Которые бы жажду утолили, Навеки мукой ставшую для них. 43 Средь них Платон и Аристотель были И многие». И взор потупил он И смолк, и горечь губы затаили. 46 Уже пред нами вырос горный склон, Стеной такой обрывистой и строгой, Что самый ловкий был бы устрашен. 49 Какой бы дикой ни идти дорогой От Лериче к Турбии,[569] худший путь В сравненье был бы лестницей пологой. 52 «Как знать, не ниже ль круча где-нибудь, — Сказал, остановившись, мой вожатый, — Чтоб мог бескрылый на нее шагнуть?» вернуться

563

«Любовь, в душе беседуя со мной» — Так начинается одна из канцон Данте, открывающая собою третий трактат «Пира».

вернуться

564

Величественный старец — Катон.

вернуться

565

Его самоупреки — в том, что он остановился послушать пение Каселлы.

вернуться

566

По повелению императора Августа тело Вергилия, умершего (19 г. до н. э.) в Брундузии (Бриндизи), было перенесено в Неаполь и там погребено. Когда в Чистилище раннее утро, в Неаполе — вечер.

вернуться

567

Quia — латинское слово, означающее «потому что», а в средние века применявшееся также в смысле quod («что»). Схоластическая наука, следуя Аристотелю, различала двоякого рода знание: scire quia — знание существующего и scire propter quid — знание причин существующего. Вергилий советует людям довольствоваться первого рода знанием, не вникая в причины того, что есть.

вернуться

568

Ты — то есть «род людской» (ст. 37).

вернуться

569

Замок Лéриче и местечко Турбúя — крайние точки, восточная и западная, гористого побережья Лигурийского моря.