19 Я чуял — волосы на мне дыбятся От жути, и, остановясь, затих; Потом сказал: «Они за нами мчатся; 22 Учитель, спрячь скорее нас двоих; Мне страшно Загребал; они предстали Во мне так ясно, что я слышу их». 25 «Будь я стеклом свинцовым,[307] я б едва ли, — Сказал он, — отразил твой внешний лик Быстрей, чем восприял твои печали. 28 Твой помысел в мои помысел проник, Ему лицом и поступью подобный, И я их свел к решенью в тот же миг. 31 И если справа склон горы удобный, Чтоб нам спуститься в следующий ров, То нас они настигнуть не способны». 34 Он не успел домолвить этих слов, Как я увидел: быстры и крылаты, Они уж близко и спешат на лов. 37 В единый миг меня схватил вожатый, Как мать, на шум проснувшись вдруг и дом Увидя буйным пламенем объятый, 40 Хватает сына и бежит бегом, Рубашки не накинув, помышляя Не о себе, а лишь о нем одном, — 43 И тотчас вниз с обрывистого края Скользнул спиной на каменистый скат, Которым щель окаймлена шестая. 46 Так быстро воды стоком не спешат Вращать у дольной мельницы колеса, Когда струя уже вблизи лопат, 49 Как мой учитель, с высоты утеса, Как сына, не как друга, на руках Меня держа, стремился вдоль откоса. 52 Чуть он коснулся дна, те впопыхах Уже достигли выступа стремнины Как раз над нами; но прошел и страх, — 55 Затем что стражу пятой котловины Им промысел высокий отдает, Но прочь ступить не властен ни единый. 58 Внизу скалы повапленный народ[308] Кружил неспешным шагом, без надежды, В слезах, устало двигаясь вперед. 61 Все — в мантиях, и затеняет вежды Глубокий куколь, низок и давящ; Так шьют клунийским инокам[309] одежды. 64 Снаружи позолочен и слепящ, Внутри так грузен их убор свинцовый, Что был соломой Федериков плащ.[310] 67 О вековечно тяжкие покровы! Мы вновь свернули влево, как они, В их плач печальный вслушаться готовы. 70 Но те, устав под бременем брони, Брели так тихо, что с другим соседом Ровнял нас каждый новый сдвиг ступни. 73 И я вождю: «Найди, быть может ведом Делами или именем иной; Взгляни, шагая, на идущих следом». 76 Один, признав тосканский говор мой, За нами крикнул: «Придержите ноги, Вы, что спешите так под этой тьмой! 79 Ты можешь у меня спросить подмоги». Вождь, обернувшись, молвил: «Здесь побудь; Потом с ним в ногу двинься вдоль дороги». 82 По лицам двух я видел, что их грудь Исполнена стремления живого; Но им мешали груз и тесный путь. 85 Приблизясь и не говоря ни слова, Они смотрели долго, взгляд скосив; Потом спросили так один другого: 88 «Он, судя по работе горла, жив; А если оба мертвы, как же это Они блуждают, столу[311] совлачив?» 91 И мне: «Тосканец, здесь, среди совета Унылых лицемеров, на вопрос, Кто ты такой, не презирай ответа». 94 Я молвил: «Я родился и возрос В великом городе на ясном Арно, И это тело я и прежде нес. 97 А кто же вы, чью муку столь коварно Изобличает этот слезный град? И чем вы так казнимы лучезарно?» вернуться

307

Стеклом свинцовым — то есть зеркалом.

вернуться

308

Повапленный народ — лицемеры, повапленные (то есть покрашенные) снаружи, подобно евангельским «гробам повапленным».

вернуться

309

Клунийским инокам — то есть монахам монастыря Клуньи (итальянское произношение вместо Клюни) во Франции.

вернуться

310

Федериков плащ. — Рассказывалось, будто виновных в оскорблении величества император Фридрих II велел облачать в тяжелую свинцовую мантию и ставить на раскаленную жаровню. Свинец растапливался, и осужденный сгорал заживо.

вернуться

311

Стола — длинная и широкая одежда. Здесь так названа свинцовая мантия лицемеров.