112 Тот славный дух, о ком идет рассказ, На краткий срок в свое вернувшись тело, Уверовал в того, кто многих спас; 115 И, веруя, зажегся столь всецело Огнем любви, что в новый смертный миг Был удостоен этого предела.[1555] 118 Другой, по благодати, чей родник Бьет из таких глубин, что взор творенья До первых струй ни разу не проник, 121 Направил к правде все свои стремленья; И бог, за светом свет, ему открыл Грядущую годину искупленья; 124 И с той поры он в этой вере жил, И не терпел языческого смрада, И племя развращенное корил.[1556] 127 Он крестник был трех жен господня сада, Идущих рядом с правым колесом, — Сверх десяти столетий до обряда.[1557] 130 О предопределение, в каком Скрыт недре корень твой от глаз туманных, Не видящих причину целиком! 133 Ваш суд есть слово судей самозванных, О смертные! И мы, хоть бога зрим, Еще не знаем сами всех избранных. 136 Мы счастливы неведеньем своим; Всех наших благ превыше это благо Что то, что хочет бог, и мы хотим». 139 Так милостью божественного стяга, Чтоб озарить мой близорукий взгляд, Мне подалась целительная влага. 142 И как певцу искусный лирник в лад Бряцает на струнах и то, что спето, Звучит приятнее во много крат, 145 Так, речи вторя, — ясно помню это, — Подобно двум мигающим очам, — Я видел, — оба благодатных света 148 Мерцали огоньками в лад словам.

Песнь двадцать первая

Седьмое небо — Сатурн — Созерцатели1 Уже моя властительница снова Мои глаза и дух мой призвала, И я отторгся от всего иного. 4 Она, не улыбаясь, начала: «Ты от моей улыбки, как Семела[1558], Распался бы, распавшись, как зола. 7 Моя краса, которая светлела На ступенях чертогов божества, Как видел ты, к пределу от предела, 10 Когда б не умерялась, такова, Что, смертный, испытав ее сверканье, Ты рухнул бы, как под грозой листва. 13 Мы на седьмое вознеслись сиянье,[1559] Которое сейчас под жгучим Львом[1560] С ним излучает слитное влиянье. 16 Вослед глазам последовав умом, Преобрази их в зеркала видений, Встающих в этом зеркале большом».[1561] 19 Кто ведал бы, как много упоений В лице блаженном почерпал мой взгляд, Когда был призван к смене впечатлений, 22 Тот понял бы, как я свершить был рад Все то, что госпожа повелевала, Когда б он взвесил чаши двух услад.[1562] 25 В глубинах мирокружного кристалла,[1563] Который как властитель[1564] наречен, Под чьей державой мертвым зло лежало, 28 Всю словно золото, где луч зажжен, Я лестницу увидел восходящей Так высоко, что взор мой был сражен. 31 И рать огней увидел нисходящей По ступеням, и мнилось — так светла Вся яркость славы, в небесах горящей. 34 И как грачи, едва заря взошла, Обычай свой блюдя, гурьбой толкутся, Чтоб отогреть застывшие крыла, вернуться

1555

Одна из Ада — душа Траяна (см. ст. 45–48).

вернуться

1556

Другой — то есть Рифей (см. ст. 69 и прим.). Повесть о том, что он верил в грядущего Христа, придумана самим Данте.

вернуться

1557

Он крестник был трех жен… — Смысл: «Рифей жил за тысячу с лишним лет до христианства, но крещение для него заменили вера, надежда и любовь, идущие у правого колеса мистической колесницы Земного Рая» (Ч., XXIX, 121–129 и прим.).

вернуться

1558

Семела — см. прим. А., XXX, 1-12.

вернуться

1559

Мы на седьмое вознеслись сиянье — то есть на планету Сатурн, где поэту предстанут души тех, кто посвящал себя созерцанию бога.

вернуться

1560

Под жгучим Львом — В марте-апреле 1300 г. Сатурн находился в созвездии Льва.

вернуться

1561

В этом зеркале большом — то есть в этой планете.

вернуться

1562

Чаши двух услад — то есть радость созерцать Беатриче и радость ей повиноваться, переведя взгляд на другое.

вернуться

1563

В глубинах мирокружного кристалла — то есть внутри Сатурна, движущегося вокруг Земли.

вернуться

1564

Властитель — Сатурн (Кронос), сын Урана и Геи, отец Зевса (Юпитера), бог-миродержец, при котором на земле был золотой век (А., XIV, 96).