139 Подаренными, и они одели И дышло, и колеса по бокам, Так, что уста вздохнуть бы не успели.[1051] 142 Преображенный так, священный храм Явил семь глав над опереньем птичьим: Вдоль дышла — три, четыре — по углам. 145 Три первые уподоблялись бычьим, У прочих был единый рог в челе; В мир не являлся зверь, странней обличьем.[1052] 148 Уверенно, как башня на скале, На нем блудница наглая сидела, Кругом глазами рыща по земле; 151 С ней рядом стал гигант, чтобы не смела Ничья рука похитить этот клад; И оба целовались то и дело.[1053] 154 Едва она живой и жадный взгляд Ко мне метнула, друг ее сердитый Ее стегнул от головы до пят. 157 Потом, исполнен злобы ядовитой, Он отвязал чудовище и в лес Его повлек, где, как щитом укрытый, 160 С блудницей зверь невиданный исчез.[1054]

Песнь тридцать третья

Земной Рай — Эвноя1 «Deus, venerunt gentes»,[1055] — то четыре, То три жены, та череда и та, Сквозь слезы стали петь стихи Псалтири. 4 И Беатриче, скорбью повита, Внимала им, подобная в печали, Быть может, лишь Марии у креста. 7 Когда же те простор для речи дали, Сказала, вспыхнув, как огонь во тьме, И встав, и так слова ее звучали: 10 «Modicum, et non videbitis me; Et iterum, любимые сестрицы, Modicum, et vos videbitis me».[1056] 13 И, двинувшись в предшествии седмицы,[1057] Мне, женщине и мудрецу[1058] — за ней Идти велела манием десницы. 16 И ранее, чем на стезе своей Она десятый шаг свой опустила, Мне хлынул в очи свет ее очей. 19 «Иди быстрей, — она проговорила, Спокойное обличие храня, — Чтобы тебе удобней слушать было». 22 Я подошел, по ней мой шаг равня; Она сказала: «Брат мой, почему бы Тебе сейчас не расспросить меня?» 25 Как те, кому мешает страх сугубый Со старшими свободно речь вести, И голос их едва идет сквозь зубы, 28 Так, полный звук не в силах обрести: «О госпожа, — ответил я, смущенный, — То, что мне нужно, легче вам найти». 31 Она на это: «Пусть твой дух стесненный Боязнь и стыд освободят от пут, Так, чтобы ты не говорил, как сонный. 34 Знай, что порушенный змеей сосуд[1059] Был и не стал;[1060] но от судьи вселенной Вино и хлеб злодея не спасут.[1061] 37 Еще придет преемник предреченный Орла, чьи перья, в колесницу пав, Ее уродом сделали и пленной. 40 Я говорю, провиденьем познав, Что вот уже и звезды у порога, Не знающие никаких застав, 43 Когда Пятьсот Пятнадцать,[1062] вестник бога, Воровку и гиганта истребит За то, что оба согрешали много. 46 И если эта речь моя гласит, Как Сфинга и Фемида, темным складом, И смысл ее от разума сокрыт, — 49 Событья уподобятся Наядам И трудную загадку разрешат, Но будет мир над нивой и над стадом.[1063] вернуться

1051

Дракон (дьявол) оторвал у колесницы часть ее днища — дух смирения и бедности. Тогда она мгновенно оделась перьями, обросла богатствами.

вернуться

1052

Пернатая колесница превращается в апокалипсического зверя (см. прим. А., XIX, 106–110).

вернуться

1053

Наглая блудница — папство, глазами рыща, выискивает себе друзей. Рядом с ней стоит ревнивый гигант — король французский Филипп IV, иногда ладивший с Бонифацием VIII, но кончивший тем, что нанес ему жестокое оскорбление в Ананьи (см. прим. Ч., XX, 86–90).

вернуться

1054

Намек на перенесение папского престола из Рима в Авиньон, при Клименте V, в 1309 г. (см. прим. А., XIX, 79–84).

вернуться

1055

«Deus, venerunt gentes» (лат.) — «Боже, пришли язычники».

вернуться

1056

«Modicum, et non videbitis me; et iterum modicum, et vos videbitis me» (лат.) — «Вскоре вы не увидите меня, и опять вскоре увидите меня». Этими словами (цитата из Евангелия) Беатриче высказывает уверенность в том, что похищенная гигантом колесница будет возвращена и примет свой прежний вид.

вернуться

1057

В предшествии седмицы — то есть семи добродетелей, несущих светильники.

вернуться

1058

Мне, женщине и мудрецу — Данте, Мательде и Стацию.

вернуться

1059

Порушенный змеей сосуд — то есть колесница церкви, у которой дракон оторвал часть днища (Ч., XXXII, 130–135).

вернуться

1060

Был и не стал — чудовищно искаженная церковь перестала быть собою (ср. Р., XXVII, 22–27).

вернуться

1061

Вино и хлеб злодея не спасут — В Италии существовал обычай, по которому родственники убитого теряли право кровной мести, если убийца или его родич девять дней кряду приходил на могилу жертвы и съедал там хлеб, смоченный в вине. Беатриче хочет сказать: «Ничто не оградит злодея от божьего суда».

вернуться

1062

Пятьсот Пятнадцать — загадочное обозначение грядущего избавителя церкви и восстановителя империи, который истребит воровку (блудницу песни XXXII, занявшую чужое место) и гиганта (французского короля). Цифра DXV образует, при перестановке знаков — слово DVX (вождь), и старейшие комментаторы так ее и толкуют.

вернуться

1063

Сфинга (Сфинкс) — в античном мифе — крылатое чудовище с женским лицом, обитавшее возле Фив и убивавшее всех, кто не мог разгадать его загадку. Когда Эдип (Лаяд) ее разгадал, Сфинга бросилась со скалы и разбилась насмерть. Отмщая за ее гибель, прорицательница Фемида наслала на фивян хищного зверя, который губил нивы и стада (Метам., VII, 759–765). В старинных списках «Метаморфоз» вместо Laiades читалось Naiades, и разрешение загадки Данте приписывал Наядам. Смысл ст. 49–51: «События покажут, кто такой «Пятьсот Пятнадцать», но разрешение этой трудной загадки приведет не к бедствиям, а к миру».