Он подал нам напутствие такое, И, слыша эту речь, я стал как тот, Кто будет в недро погружен земное. 16 Я, руки сжав и наклонясь вперед, Смотрел в огонь, и в памяти ожили Тела людей, которых пламя жжет. 19 Тогда ко мне поэты обратили Свой взгляд. «Мой сын, переступи порог: Здесь мука, но не смерть, — сказал Вергилий. — 22 Ты — вспомни, вспомни!.. Если я помог Тебе спуститься вглубь на Герионе, Мне ль не помочь, когда к нам ближе бог? 25 И знай, что если б в этом жгучем лоне Ты хоть тысячелетие провел, Ты не был бы и на волос в уроне. 28 И если б ты проверить предпочел, Что я не обманул тебя нимало, Стань у огня и поднеси подол. 31 Отбрось, отбрось все, что твой дух сковало! Взгляни — и шествуй смелою стопой!» А я не шел, как совесть ни взывала. 34 При виде черствой косности такой Он, чуть смущенный, молвил: «Сын, ведь это Стена меж Беатриче и тобой». 37 Как очи, угасавшие для света, На имя Фисбы приоткрыл Пирам Под тутом, ставшим кровяного цвета,[954] 40 Так, умягчен и больше не упрям, Я взор к нему направил молчаливый, Услышав имя, милое мечтам. 43 А он, кивнув, сказал: «Ну как, ленивый? Чего мы ждем?» И улыбнулся мне, Как мальчику, прельстившемуся сливой. 46 И он передо мной исчез в огне, Прося, чтоб Стаций третьим шел, доныне Деливший нас в пути по крутизне. 49 Вступив, я был бы рад остыть в пучине Кипящего стекла, настолько злей Был непомерный зной посередине. 52 Мой добрый вождь, чтобы я шел смелей, Вел речь о Беатриче, повторяя: «Я словно вижу взор ее очей». 55 Нас голос вел, сквозь пламя призывая; И, двигаясь туда, где он звенел, Мы вышли там, где есть тропа крутая. 58 Он посреди такого света пел «Venite, benedicti Patris mei!»,[955] Что яркости мой взгляд не одолел. 61 «Уходит солнце, скоро ночь. Быстрее Идите в гору, — он потом сказал, — Пока закатный край не стал чернее». 64 Тропа шла прямо вверх среди двух скал И так, что свет последних излучений Я пред собой у солнца отнимал; 67 Преодолев немногие ступени, Мы ощутили солнечный заход Там, сзади нас, по угасанью тени. 70 И прежде чем огромный небосвод Так потемнел, что все в нем стало схоже И щедрой ночи наступил черед, 73 Для нас ступени превратились в ложе, Затем что горный мрак от нас унес И мощь к подъему, и желанье тоже. 76 Как, мямля жвачку, тихнет стадо коз, Которое, пока не стало сыто, Спешило вскачь с утеса на утес, 79 И ждет в тени, пока жара разлита, А пастырь, опершись на посошок, Стоит вблизи, чтоб им была защита, 82 И как овчар, от хижины далек, С гуртом своим проводит ночь в покое, Следя, чтоб зверь добычу не увлек; 85 Так в эту пору были мы все трое, Я — за козу, они — за сторожей, Замкнутые в ущелие крутое. 88 Простор был скрыт громадами камней, Но над тесниной звезды мне сияли, Светлее, чем обычно, и крупней. 91 Так, полон дум и, глядя в эти дали, Я был охвачен сном; а часто сон Вещает то, о чем и не гадали. 94 Должно быть, в час, когда на горный склон С востока Цитерея[956] засияла, Чей свет как бы любовью напоен, вернуться

954

Юноша Пирам, думая, что его возлюбленную Фисбу растерзала львица, заколол себя мечом. На зов подоспевшей Фисбы он в последний раз открыл глаза. Тутовое дерево, обрызганное кровью Пирама, налилось красным соком, и ягоды его почернели (Метам., IV, 55-166).

вернуться

955

«Venite, benedicti Patris mei!» (лат.) — «Придите, благословенные отца моего!»

вернуться

956

Цитерея — Венера.