– Нате, жрите! Вот так рисую я – себя.

И он, поджегши мастерскую у белой боли на краю, Запомнил всю ее – нагую – Маниту – девочку свою. …Это двое сильных. Их сила друг в друге. Они сидят на панцирной сетке, сцепив пропахшие краской руки. Они в два часа ночи смеются и плачут, Шлепают босиком на больничную кухню, просят у пустоты чай горячий. Они под утро – седые свечи – Светят через молоко окна далече, далече… Вдохновимся ими. Вдохнем безумные вьюги. Мы живем в зимней стране. Наша сила – друг в друге. ФРЕСКА ОДИННАДЦАТАЯ. КРАСИВАЯ ДЕВЧОНКА ЖИЗНЬ СУЛАМИФЬ ПОЕТ …Вот так я хотела: ворваться и смять, И царскую голову крепко прижать К изрытой и мертвой Луне живота. Приблизить кирпичные – срамом – уста. Вот так я желала: босячкой – к царю: Мороз ты ночной, обними же зарю! …Скат крыши. Кирпич до хребтины сожжен. Меня возлюбил ты сильнее всех жен – Во бедности черной, средь духа скотин, Во смраде угла, где, себе господин, Ты знал: я везде за тобою пойду, И нынче с тобою я буду в Аду. И будут подземные крылья гореть.

И будут чудовища, плача, смотреть

На нищенку в крепком объятье с царем: Коль любим по смерти – нигде не умрем. ХРАМ КХАДЖУРАХО …А в Индии храм есть. Зовется он так: Кхаджурахо. Огромный, как выгиб горячего бока Земли, Он полон тел дивных из камня, не знающих страха, Застывших навеки, навеки сращенных – в любви. Давно прочитала про храм сей в стариннейшей книжке… Я в Индии – буду ли, нет ли… А может быть, так и помру… Но как прошепчу: "Кхаджурахо!.." – так бьется под левой подмышкой, И холодно, будто стою на широком ветру. Я там не была никогда – а сколь часто себя представляла Я в этих апсидах и нишах, в духмяной, сандаловой тьме, Когда предо мною, в скульптурах, Любовь предстояла – Свободною, голою, не взаперти, не в тюрьме. Гляди! – как сплелись, улыбаясь, апсара и Шива… Он между лопаток целует так родинку ей, Что ясно – вот этим, лишь этим мы живы, Вжимаясь друг в друга немей, и сильней, и больней… А эти! – огонь излучает источенный временем камень: Раздвинуты ноги гигантским озерным цветком, И грудь упоенно цветет меж мужскими руками – И смерть мимо них ковыляет старухой, молчком… А эти, в углу полутемном, – как мастер ваял их, дрожащий?.. Откинулась навзничь она, а возлюбленный – вот, Восходит над нею… Их свет заливает, лежащих, И золотом льет на лопатки, на лунный живот… О тело людское! Мужское ли, женское тело – Все любит! Мужчина свою зажигает свечу, Чтоб женская тьма, содрогаясь, огня захотела – Воск жаркий катя по губам, по груди, по плечу! Какое сиянье из всех полушарий исходит! Как сферы расходятся, чтобы вошел резкий луч! Как брага библейская в бочках заклепанных бродит И ветра язык – как ласкает звезду меж пылающих туч! И я, в затрапезке девчонка, как мышка стою в Кхаджурахо, Во дерзком том храме, где пары танцуют в любви, И нету уже у меня перед смертью скелетною страха, И очи распахнуты вольно и страшно мои! Под платьем залатанным – под комбинашкой, пропахшей Духами дешевыми – тело нагое мое… О, каждый из нас, из людей, в этом мире – пропащий, Доколь в задыхании, перед любовью, не скинул белье! Доколе, ослепший от света и крика, не сгинул В пучине горячей, где тонут и слезы, и пот, И смех, – где меня мой любимый покинул, И где он меня на сибирском морозе, в тулупе, по-прежнему ждет… И я перед этою бездною мрака и праха, Средь голых возлюбленных, густо, тепло населяющих храм, Девчонкою – матерью – бабкой – стою в Кхаджурахо И мыслю о том, что – такой же – в три дня – и навеки! – Греховною волей создам. И там, в очарованном и новоявленном храме, Я всех изваяю, Я всех, перекрестясь, напишу – И тех, кто друг друга сжимает больными перстами, И тех, кто в подвале, целуясь, вдыхает взахлеб анашу… И тех, кто на нарах тюремных впивался друг в друга – Так в клейкость горбушки впивается рот пацана… А я? Изваяю, смеясь, и себя в эпицентре опасного круга, Где буду стоять – Боже, дай Ты мне силы – одна. Но я изваяю себя – обнаженной! Придите, глядите – Ничто я не скрою: вот складки на шее, живот Огрузлый, – вот в стрижке опричной – латунные нити, В подглазьях – морщины, сиротскими птичьими лапками, – вот!.. Вот – я!.. Родилась, – уж себя – отвергайте, хулите! – оставлю. На то Кхаджурахо я строю отчаянный свой: Я так, одинокая, страстные пары восславлю, Что воздух зажжется над чернорабочей моей головой. 35 КВАРТИРА. ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ Заходи. Умираю давно по тебе. Мать заснула. Я свет не зажгу. Осторожней. Отдохни. Измотался, поди-ка, в толпе – В нашей очередной, отупелой, острожной… Раздевайся. Сними эту робу с себя. Хочешь есть? Я нажарила прорву картошки… И еще – дорогого купила!.. – сома… Не отнекивайся… Положу хоть немножко… Ведь голодный… Жену твою – высечь плетьми: Что тебя держит впроголодь?.. Вон какой острый – Как тесак, подбородок!.. Идешь меж людьми Как какой-нибудь царь Иоанн… как там?.. Грозный… Ешь ты, ешь… Ну а я пока сбегаю в душ. Я сама замоталась: работа – пиявка, Отлипает лишь с кровью!.. Эх, был бы ты муж – Я б двужильною стала… синявка… малявка… Что?.. Красивая?.. Ох, не смеши… Обними… Что во мне ты нашел… Красота – где? Какая?.. Только тише, мой ластонька, мы не одни – Мать за стенкой кряхтит… слышишь? – тяжко вздыхает… Не спеши… Раскрываюсь – подобьем цветка… Дай я брови тугие твои поцелую, Дай щекой оботру бисер пота с виска – Дай и губы соленые, – напропалую… Как рука твоя лавой горячею жжет Все, что, болью распахнуто, – счастьем отыдет!.. О, возлюбленный, – мед и сиянье – твой рот, И сиянья такого – никто не увидит!.. Ближе, ближе… Рука твоя – словно венец На затылке моем… Боль растет нестерпимо… Пусть не носим мы брачных сусальных колец – Единенье такое лишь небом хранимо! И когда сквозь меня просвистело копье Ослепительной молнии, жгучей и и дикой, – Это взял ты, любимый, не тело мое – Запрокинутый свет ослепленного лика! Это взял ты всю горечь прощальных минут, Задыханья свиданок в метро очумелом, Весь слепой, золотой, винно-красный салют Во колодезе спальни горящего тела – Моего? – нет! – всех их, из кого сложена, Чья краса, чья недоля меня породили, Чьих детей разметала, убила война, А они – ко звездам – сквозь меня уходили… Это взял ты буранные груди холмов, Руки рек ледяные и лона предгорий – Это взял ты такую родную Любовь, Что гудит одиноко на страшном просторе! Я кричу! Дай мне выход! Идет этот крик Над огромною, мертвою, голой землею! …Рот зажми мне… Целуй запрокинутый лик… Я не помню… не помню… что было со мною… АВТОПОРТРЕТ. НОЧЬ Я руки изброшу из тела канатами: якорь тяжел… Святой сединою – потела. Мычала, измучась – как вол На пашне рабочей. Морщины у глаз – что багет у холста… Вы все в Зазеркалье, мужчины. Глядите – моя красота. Вся выпита дестью бумаги. Вся съедена буквиц песком. Любовники, звери, бедняги! Вот – за ухом вы, за виском – Три власа в серебряной пряди. Да может быть, эта серьга, Звенящая нота в наряде – пуста, ледяна и нага. Тяжелый кувшин подымаю. Вода – чтобы горло смочить. Седая – теперь понимаю, какая то жажда – любить. Напьешься – захлебом – в пустыне – отравы – полыни – тоски… Тяжелый в ночи, густо-синий буран оплетает виски. Горою застыв пред трельяжем, бесстрастно, как в лупу, гляжу – То резкие прорези сажи, то кадмий течет по ножу, То пятнами ультрамарина – подглазья, окружия век… Ну, ближе, Купец. Вот Картина – ночь. Зеркало. Жизнь. Человек. *** Жизнь мне дай. Ее хочу кусать. Рвать и пить, рыдать, когтить, терзать. Жизнь мне дай! Я заслужила – жить. …Только смертью это заслужить Можно. ВОЛЯ Идолище мертвое, стозевное, губы-зубы изрытые, – Я-то еще перед тобой – живая, неубитая. Хворь мою зришь?! Клыки кажешь в хохоте?! Не согнусь перед тобой – голая – в синем холоде. Выю не сверну вниз – взалкавшая – в сытости: Плевать – глотка в хриплости, а зраки в сырости, – Ты меня хлещешь, идолище, ухмылками, Ты подобных мне в лапах катаешь – обмылками, Ты наши косточки обсосешь, причмокнешь… – плюнь скорей! – Ангел – крылья вразброс – с копьем – в дыре дверей: Это я! Казню тебя, идолище поганое, За то, что я здесь, паршивая, лысая, подлая, пьяная, Продаю за кусок серебро, на бутылку меняю золото, Живу в мешке с-под картошки, дико смеюсь от холода, За то, что мыши – сердце грызут, что пинки – печень повытрясли, За то, что внутри, как соляные столбы, дети нероженые выросли, – Эх, – развернись! Гляди в лицо! Не знаю, куда бить. Не знаю – убийца ли! …Уняться ли. Убиться ли. Кровью черной твоей упиться ли. СВАДЬБА. ДЕРЕВНЯ …Мы тонули в огнях. Сивый батюшка, прах Отряся с яркой ризы, с бородки хмельной, Бормотал в изумленье, и стыл Божий страх Золоченым венцом – над тобой, надо мной. И когда нас одних призамкнули в избе, И раскутал меня, развернул из тряпья, Из пелен – так пошла я к тебе по судьбе, По одной половице: о воля Твоя. Так сухая метель выпьет душу до дна, Процарапает когтем офорт на меди Живота и груди… Видишь, плачет жена. В желтых окнах рассвет. Погоди. Пощади. Муж мой, царь мой, седой… Так на сливе налет Лепит сизую синь, вяжет белую ночь. Ты пришей нас к холсту кистью… Шов не порвет Ни рука и ни зуб. Да и Богу невмочь. Что я, что я!.. Зачем святотаткой пустой Все брешу, как собака, о том, что не зна…… У художников так: у мольберта постой, А потом – перед Тьмою – глоточек вина… И пьянели, пьянели святые отцы, Малых ангелов хор ликовал и рыдал, И держали над нами златые венцы Руки мучениц нежных, что ты рисовал… АВТОПОРТРЕТ В МЕТЕЛИ С ЗАЖЖЕННОЙ ПАКЛЕЙ НА ГОЛОВЕ. БЕЗУМИЕ Бегу. Черной улицы угорь Ускальзывает из-под ног. Я жизнь эту кину, как уголь, В печи раскаленный садок. Напился?! Сорвался?!.. – Отыди, Святое Семейство мое! Художник, я все перевидел! Холсты я сушил, как белье! Писал, что писать заставляли. Хотел, что – велели хотеть… Нас силою царской пытали, А мы не смогли умереть! Мы выжили – в зольных подвалах, Меж драных эскизных бумаг. Сикстинская нас целовала – Со всех репродукций – впотьмах… Мы днем малевали призывы! А ночью, за древним вином, Ссутулясь, мы знали: мы – живы В убийственном царстве стальном! Вот из мастерской я – на воздух, Орущий, ревущий, – бегу! Что там еле теплитесь, звезды?! Я – паклю на лбу подожгу! Обкручена лысина светом, Гигантским горящим бинтом! Не робот, не пешка, – комета! Сейчас – не тогда, не потом! Безумствуй, горящая пакля, Трещи на морозе, пляши! Голодную выжги мне память И сытую дрему души! Шарахайтесь, тени прохожих, В сугробов ночную парчу!.. Не сливочным маслом – на коже Краплаком ожог залечу. Юродивый и высоченный, Не улицей затхлой промчу – Холстом на мольберте Вселенной, Похожий на Божью свечу! В кармане тулупа – бутылка… Затычку зубами сдеру – И, пламя зачуя затылком – Взахлеб – из горла – на ветру – Все праздники, слезы и пьянки, Жар тел в оснеженье мехов, Все вопли метельной шарманки, Все лязги горячих цехов, Кумашные русла и реки Плакатов, под коими жил, Где юные наши калеки У дедовых черных могил, – Все льды, где прошел ледоколом, Пески, что сжигали ступню!.. – Всю жизнь, где на холоде – голым Стоял, предаваясь Огню. ДЕВОЧКА В КАБАКЕ НА ФОНЕ ВОСТОЧНОГО КОВРА Закоченела, – здесь тепло… Продрогла до костей… Вино да мирро утекло. Сивухой жди гостей! Ты белой, гиблой ртутью жги раззявленные рты. Спеши в кабак, друзья, враги, да пой – до хрипоты! С немытых блюд – глаза грибов. Бутылей мерзлых полк. Закончился твой век, любовь, порвался алый шелк. В мухортом, жалком пальтеце, подобная ножу, С чужой ухмылкой на лице я средь людей сижу. Все пальтецо – в прошивах ран. Расстреляно в упор. Его мне мальчик Иоанн дал: не швырнул в костер. Заколку Петр мне подарил. А сапоги – Андрей. Я – средь клыков, рогов и рыл. Я – с краю, у дверей. Не помешаю. Свой кусок я с блюдечка слижу. Шрам – череп пересек, висок, а я – жива сижу. Кто на подносе зелье прет да семужку-икру!.. – А мне и хлеб рот обдерет: с ним в кулаке – помру. Налей лишь стопочку в Раю!.. Ведь все мои – в Аду… А это кто там… на краю стола… презрев еду… – В серьгах, дрожащих до ключиц… в парче до голых пят… – Сидит, птенец средь черных птиц, и лишь глаза горят?!.. Глаза, – в них все: поджог, расстрел, пожарища, костры. Глаза, – в них груды мертвых тел, орущие дворы. В них – дикий хохот над землей, железа ржавь и лязг!.. Сарыни визг, сирены вой, бельмо продажных ласк… И ночь их на фаянс лица ложится столь страшна, Что я крещусь!.. и жду конца!.. Пьянею без вина… Ах, девочка, – тебя родил святой или злодей, Но кто тебя за грош пропил на торжище людей?!.. Закутал кто тебя в парчу?! Кто в уши – изумруд Продел?!.. кто жег тебя, свечу, внося в барак, в приют?! Кто, сироту, тебя хлестал, как смерд – коней не бил, А после – в шубку наряжал, на карусель возил?!.. И видела ты стольный град, огонь его витрин. И видела: глаза горят у тех, кто гол, один, И нищ, и голоден, и бос, – и, посреди огня, У хлебного ларька – до слез!.. – узрела ты – меня… Бегу к тебе я через зал! Чрез пасти и клыки! По головам!.. так – между шпал – весною – васильки! Ломаю рюмки и хрусталь! Графины оземь – дзынь!.. Родная, мне парчи не жаль – царица, чернь, сарынь! Пока тебя век не сожрал, не схрупал до кости, Пока тебя, как яркий лал, не скрасть, не унести В дубовом, жадном кулаке, где кровью пахнет пот, – Давай, сбежим!.. Так!.. налегке! Мороз не задерет!.. Уволоку и унесу на высохших руках! Тебя от роскоши спасу, от меда на устах! От морд мохнатых! Ото лжи: тли вдоль парчи горят! Тебя на блюдо – не дрожи!.. – положат и съедят! Бежим!.. – Но за спиной – ковер заморского тканья. Он за тобой горит, костер, где сгибнем ты и я. Пылает Вавилонска пещь, где нашим позвонкам На друга друг придется лечь, как битым черепкам. В узорах пламенных – войной горит, дитя, твой трон. А после – в яме выгребной усмешкой рот сожжен. Ухмылкой старой и чужой, – о, нищею!.. – моей: Кривою, бедною душой последней из людей. Ковер мерцает и горит, цветная пляшет шерсть. Я плачу пред тобой навзрыд, затем, что есть ты, есть – Красивая девчонка, Жизнь, вся в перстнях пальцев дрожь: Ну поклянись. Ну побожись, Что ты – со мной – уйдешь. ЧУДЕСНЫЙ ЛОВ РЫБЫ Огромной рыбой под Луною – Волга: Как розовая кровь и серебро! Бери же сеть да ставь!.. Уже недолго – Вот все твое добро: Дегтярная смола ветхозаветной лодки, Тугая, ржавая волна – И женский лик Луны, глядящий кротко С посмертного, пылающего дна… Ловись же, рыба! Ты – еда людская. Скрипи, уключина! Ты старая уже. Ох, Господи, – рыбачка я плохая, Но в честь отца, с его огнем в душе, Так помня тех лещей, язей, что ты, с крючка снимая, Бросал в корзину в деньгах чешуи, – Ты молодой, ты, маму обнимая, Ей шепчешь на ухо секреты: о любви… – Так в полный рост встаю я в старой лодке. Клев бешеный. Не успеваю снять: Река – рыбалка – слезы – смех короткий – Пацанка на корме – невеста – мать – Рыдающая на отцовом гробе – И снова – в плоскодонке – на заре – Старуха в пахнущей лещами робе. И рыба в серебре. И космы в серебре. *** …ни крестин… ни похорон… ни годин… …на тебя молиться… …на тебя возлечь – Спеки нас, Боже. Пирог один: Сын, Отец, Дочь, Печь, Мать. Это одна любовь. Одна: когда острое – обниму Кольцом. Когда меж рыбами языков Жемчуг жизни сверкнет – и уйдет во тьму. САНТАЯНА …я положу тебя у фонтана – Голого – навзничь. Ничком – потом. Ты будешь Санта, я – Сантаяна. Рта твоего коснусь животом. Видишь, он масляный; он струится Влагой; и жемчуга нить на нем; Ты будешь охотник, я буду птица; Ты будешь печью; я буду огнем. Ты прободаешь мне красное лоно, Как бык священный с острова Крит. Горсть из Голконды камней зеленых На грудь насыплешь – так грудь горит! Всю зацелуешь – заткешь парчою Шепота, боли, укусов, слез; Мглу детородства зажжешь свечою; Наг мой, бедняк мой, и гол и бос… …грешники, грешники. Из кастрюли Божией – жареных, нас, цыплят, Вдоль на подносы льда сыпанули, Где перец пурги, купола горят. Где луч фонарный брюхо разрежет. Где от испода – и до нутра – В ребрах заря золотая брезжит, Лядвия черная жжет дыра. Господи, Госпо… грешники, грешни… Дай губы. Дай язык. Дай чрево. Дай – Ветер небес твоих дай нездешний. Глаз твоих ясных Господень Рай. Сад твоих рук, ветвистых и пьяных. Смертно. Грязно. Пусто. Впотьмах – Дай… не дрожи… родной!.. Сантаяна – Жемчуг любви из дыры кармана, Жемчуг, что нагло держал в зубах, Жемчуг, зубок, чеснок ожерелья, Что своровал, что скусил… – у той, Что не крутилась, корчась, в постели, Что на стене горела – святой. В храмах железных. В приделах багряных. В Индии нашей, где ржавь и лязг. …дай мне любить тебя, Сантаяна, Тонкою песней последних ласк. САНДАЛОВЫЕ ПАЛОЧКИ …Сине-черная тьма. Ангара подо льдом изумрудным. Заполошный мороз – режет воздух острее ножа. Бельма окон горят. Чрез буран пробираюсь я трудно. Это город сибирский, где трудно живу я, дрожа. Закупила на рынке я мед у коричневой старой бурятки. Он – на дне моей сумки. То – к чаю восточному снедь. Отработала нынче в оркестре… Певцы мои – в полном порядке… Дай им Бог на премьере, как Карузам каким-нибудь, спеть!.. Я спешу на свиданье. Такова наша девья планида: обрядиться в белье кружевное, краснея: обновка никак!.. – и, купив черемши и батон, позабыв слезы все и обиды, поскорее – к нему! И – автобусный жжется пятак… Вот и дом этот… Дом! Как же дивно тебя я весь помню – эта четкость страшна, эта резкость – виденью сродни: срубовой, чернобревенный, как кабан иль медведь, преогромный, дом, где тихо уснули – навек – мои благословенные дни… Дверь отъехала. Лестница хрипло поет под мужскими шагами. "Ах, девчонка-чалдонка!.. Весь рынок сюда ты зачем волокла?.." Обжигает меня, раздевая, рабочими, в шрамах драк стародавних, руками. Черемша, и лимоны, и хлебы, и мед – на неубранном поле стола. Разрезаю лимон. "Погляди, погляди!.. А лимон-то заплакал!.." Вот берем черемшу прямо пальцами – а ее только вместе и есть!.. – дух чесночный силен… Воск подсвечник – подарок мой – напрочь закапал. И култук – мощный ветер с Байкала – рвет на крыше звенящую жесть. И разобрано жесткой рукой полупоходное, полубольничное ложе. "Скоро друг с буровой возвратится – и райскому саду конец!" А напротив – озеро зеркала стынет. "Глянь, как мы с тобою похожи". Да, похожи, похожи! Как брат и сестра, о, как дочь и отец… Умолчу… Прокричу: так – любовники целого мира похожи! Не чертами – огнем, что черты эти ест изнутри! Жизнь потом покалечит нас, всяко помнет, покорежит, но теперь в это зеркало жадно, роскошно смотри! Сжал мужик – как в маршруте отлом лазурита – худое девичье запястье, Приподнял рубашонку, в подвздошье целуя меня… А буран волком выл за окном, предвещая борьбу и несчастье, и тонул черный дом во серебряном лоне огня. …………………………………………………………………………………………….. …не трактат я любовный пишу – ну, а может, его лишь! Вся-то лирика – это любовь, как ни гни, ни крути… А в любви – только смелость. Там нет: "приневолишь", "позволишь"… Там я сплю у возлюбленного головой на груди. Мы голодные… Мед – это пища старинных влюбленных. Я сижу на железной кровати, по-восточному ноги скрестив. Ты целуешь мне грудь. Ты рукою пронзаешь мне лоно. Ты как будто с гравюры Дорэ – архангел могучий! – красив. О, метель!.. – а ладонь раскаленная по животу мне – ожогом… О, буран!.. – а язык твой – вдоль шеи, вдоль щек полетел – на ветру лепесток… Вот мы голые, вечные. Смерть – это просто немного Отдохнуть, – ведь наш сдвоенный путь так безмерно далек!.. Что для радости нужно двоим?.. Рассказать эту сказку мне – под силу теперь… Тихо, тихо, не надо пока целовать… Забываем мы, бабы, земную древнейшую ласку, когда тлеем лампадой под куполом рук мужика! Эта ласка – потайная. Ноги обнимут, как руки, напряженное тело, все выгнуто, раскалено. И – губами коснуться святилища мужеской муки. Чтоб земля поплыла, стало перед глазами – темно… Целовать без конца первобытную, Божию силу, отпускать на секунду и – снова, и – снова, опять, пока баба Безносая, та, что с косой, вразмах нас с тобой не скосила, золотую стрелу – заревыми губами вбирать! Все сияет: горит перламутрово-знобкая кожа, грудь мужская вздувается парусом, искрится пот! Что ж такого испили мы, что стал ты мне жизни дороже, что за люй-ча бурятский, китайский, – да он нам уснуть не дает!.. "Дай мне руку". – " Держись". – "О, какой же ты жадный, однако". – "Да и ты". – "Я люблю тебя". – "О как тебя я люблю". …Далеко – за железной дорогою – лает, как плачет, собака. На груди у любимого сладко, бессмертная, сплю. ……………………………………………………………………………………………. "Ты не спишь?.." – "Задремала…" – "Пусти: одеяло накину – попрохладнело в доме… Пойду чай с "верблюжьим хвостом" заварю…" И, пока громыхаешь на кухне, молитву я за Отца и за Сына, задыхаясь, неграмотно, по-прабабкиному, сотворю. Ух, веселый вошел! "Вот и чай!.. Ты понюхай – вот запах!.." Чую, пахнет не только, не только "верблюжьим хвостом" – этой травкой дикарской, что сходна с пушистою лапой белки, соболя… Еще чем-то пахнет – стою я на том! "Что ж, секрет ты раскрыла, охотница! Слушай же байку – да не байку, а быль! Мы, геологи, сроду не врем… Был маршрут у меня. Приоделся, напялил фуфайку – и вперед, прямо в горы, под мелким противным дождем. Шел да шел. И зашел я в бурятское, значит, селенье. Место знатное – рядом там Иволгинский буддийский дацан… У бурята в дому поселился. Из облепихи варенье он накладывал к чаю, старик, мне!.. А я был двадцатилетний пацан. У него на комоде стояла статуэточка медная Будды – вся от старости позеленела, что там твоя Ангара… А старик Будде что-то шептал, весь горел от осенней простуды, И какой-то светильник все жег перед ним до утра. "Чем живешь ты, старик? – так спросил я его. – Чем промышляешь? Где же внуки твои?.. Ведь потребна деньга на еду…" Улыбнулся, ужасно раскосый. "Ты, мальсика, не помысляешь, Я колдун. Я любая беда отведу". "Что за чудо!" Прошиб меня пот. Но, смеясь молодецки, крикнул в ухо ему: "Колдунов-то теперь уже нет!.." Обернул он планету лица. И во щелках-глазах вспыхнул детский, очарованный, древний и бешеный свет. "Смейся, мальсика, смейся!.. Я палки волсебные делай… Зазигаесь – и запаха нюхаесь та, Сьто дуся усьпокоя и радось дай телу, и – болезня долой, и гори красота! Есь такая дусистая дерева – слюсяй… На Китая растет… На Бурятия тож… Палка сделашь – и запаха лечисся дуси, если казьдый день нюхаешь – дольга живешь!.. Есь для казьдая слючай особая палка… Для розденья младенца – вот эта зазьги… Вот – когда хоронить… Сьтоба не было зялко… Сьтоб спокойная стала друзья и враги… Есь на сватьба – когда многа огонь и веселья!.. Вон они, блисько печка, – все палка мои!.." Я сглотнул: "Эй, старик, ну, а нет… для постели, для любви, понимаешь ли ты?.. – для любви?.." Все лицо расплылось лучезарной лягушкой. "Все есь, мальсика! Только та палка сильна: перенюхаешь – еле, как нерпа, ползешь до подушка, посмеесся, обидисся молодая жена!.." "Нет жены у меня. Но, старик, тебя сильно прошу я, я тебе отплачу, я тебе хорошо заплачу: для любви, для любви дай лучину твою, дай – такую большую, чтобы жег я всю жизнь ее… – эх!.. – да когда захочу…" Усмехнулся печально бурят. Захромал к белой печке. Дернул ящик комода. Раздался сандаловый дух. И вложил он мне в руки волшебную тонкую свечку, чтоб горел мой огонь, чтобы он никогда не потух. …………………………………………………………………………………… Никогда?! Боже мой! Во весь рост поднимаюсь с постели. "Сколько раз зажигал ты?.." "Один. Лишь с тобою." "Со мной?.." И, обнявшись, как звери, сцепившись, мы вновь полетели – две метели – два флага – под синей бурятской Луной! Под раскосой Луной, что по мазутному небу катилась, что смеялась над нами, над смертными – все мы умрем! – надо мною, что в доме холодном над спящим любимым крестилась, только счастья моля пред живым золотым алтарем! А в стакане граненом духмяная палочка тлела. Сизый дым шел, усами вияся, во тьму. И ложилась я тяжестью всею, пьянея от слез, на любимое тело, понимая, что завтра – лишь воздух пустой обниму. *** Любимая моя, родная… Закутай ручки в лисий мех… Другой – не верю. И не знаю. Моя. Одна. Одна на всех. Моя… Берите! Ваша, ваша. С казармой, где трубят отбой. С дворцом, где лик владыки страшен. С конюшней, где фонарь погашен. С дрожащей заячьей губой. ФРЕСКА ДВЕНАДЦАТАЯ. ПОЦЕЛУЙ ГОЛУБЯ СНЯТИЕ СО КРЕСТА Милые… Вы осторожней Его… Руки свисают… Колет стопу из-под снега жнитво – Я-то – босая… Прядями ветер заклеил мне рот. Послушник юный Мертвую руку на плечи кладет Рельсом чугунным… Снежная крупка во щели Креста Ватой набилась… Что ж это я, чисто камень, тверда?! Что ж не убилась?!.. Как Магдалина целует ступню, Жжет волосами… Тело скорей поднесите к огню, Шубой, мехами, Шалью укройте, – замерз мой Сынок! Холодно, Боже… В наших полях и мертвец одинок. Холод по коже. Как кипятком, ветер потный мой лоб Снегом окатит: Тише!.. Кладите сюда, на сугроб – Места тут хватит: Я постелила рядно во полях, Где недороды, Где запоют, клокоча, во лучах Вешние воды… Вытянул руки-то… Спи, отдохни… Ишь, как умают… Пусть над костром, в матюгах солдатни, В кости играют… Что ты?! Пусти, узкоглазый чернец!.. Мне в рот не тыкай Снег!.. Я живая… Еще не конец, Слезы – по лику… И неподвижно Спаситель глядит В небо святое, В небо, где коршуном Солнце летит Над пустотою. ЯРОСТЬ А это вы видели?! Эту косу?! Я грудью вперед свое тело несу – И златом, и маслом текут по спине Мои волоса, ненавистные мне! Я знаю потребу. Я знаю ярлык. Гляди – в подворотне сует мне старик Дрожащий червонец: я – пайка ему, В голодном безлюбье взалкавшему – тьму! Да, тело мое – это просто еда: Я плотью богата – такая беда! Грудаста, бокаста, – голодные, жми! Хватай! Возгоржусь, что была меж людьми – Ржаною буханкой, питьем из горла, И ужином смертника молча была, – Ломали, вгрызались, крошили, смеясь, На снежную скатерть, в дорожную грязь, – Шоферы, геологи и голытьба, И старый тюремщик с решеткою лба, И юный художник, что маслом пропах, И зэк-старикан, величавый, как Бах, И тучей – рыбак в огоньках чешуи, И рокер, замучивший песни свои, – Весь нищий, родной, голодающий сброд, Которого я нарекаю – народ, – Я – хлеб твой насущный! Ломай, не жалей! Кусай и целуй! И по новой налей – В стакашек бумажный, в граненый хрусталь Да в каски афганской блестящую сталь… Грудями – вперед! И вперед – животом! В каких житиях я пребуду потом – На то наплевать. На Земле я жила И бабьей краюхой мужам я была. *** Я вижу: слезы твои – градины. Дай соберу Губами их: морщины, ямы, впадины, Гул – на юру. Ты в платье из мешка, худом, запачканном. Не счесть прорех. Тебя накормят корками, подачками. Швыряют смех. Я за тобой в буран холстину драную – Как горностай, Несу. Люблю: и грязную, и пьяную, Твой Ад и Рай. Твои ночлежки, камеры и паперти. Твои ступни, Горящие на чистой, снежной скатерти, Одни. Я ПОМОГУ ЕМУ БЕЖАТЬ Я помогу тебе бежать. Я лестницу свяжу Из рваных простыней. Ее – руками подержу В окне, пока ты из окна – как бы паук!.. – по ней… А с факелами уж бегут… О… тысяча огней… Быстрее лезь!.. я не хочу глядеть: тебя убьет Твой враг. Твоя коса тебя между лопаток бьет. Богато ты одет: хитон смарагдами расшит… Рот поцелуями спален… лоб – думами изрыт… Видал ты виды… прыгай вниз!.. твои враги пришли!.. Пускай они убьют меня. Здесь близко от земли. Я уцепилась за карниз… я на тебя смотрю… Ты золотой, летящий лист… тебя – благодарю… Ну, что вы пялитесь, да, вы, – солдаты за обол?!.. Ушел, не дав вам головы. Ушел мужик! Ушел! Ушел! Убег! Вон! По снегам! Через заборы все! И вышки все! Через собак! Их вой – во всей красе! Через трассирующих пуль огнистые ручьи! И черный, до зубов, патруль вооруженный! ………………И Через поемные луга, через буреполом – И ругань поварихи над нечищенным котлом Тюремным, где одна свекла, очистки и мазут – Где матерь-воля сожжена, а смерть – не довезут В телеге… лишь морковь, картовь… – через такую тьму, Где фонарями – только кровь горит, смеясь, в дыму! Где ветром скалится барак! Где ест мальчонка грязь! Где проклинает нищ и наг вождей великих власть… И на свободе он уже – на счастье он уже – На облачном, заречном том, небесном рубеже… Ушел от вас! И весь тут сказ. Солдат, меня вяжи! Как я пятой – под пулей – в пляс – врун, ПРАВДУ расскажи. ПЛАКАТ “ВПЕРЕДИ ВАС СМЕРТЬ, ПОЗАДИ ВАС СМЕРТЬ.” (Плакат времен гражданской войны в России, 1918 – 1920) Впереди вас смерть – позади вас смерть. На холстине – вранья плакатного звон. Кто во Брата стрелял – тому не посметь Царским вороном стать в стае зимних ворон. Черный кус металла приучен дрожать В кулаке, где кровь превратилась в лед. Кто в Сестру стрелял – тому не едать За ужином рыбу и сотовый мед. Тому за Вечерей не вкушать Червонного хлеба, чермного вина. Кто Отца убил – тому не дышать. Вместо воздуха в легких – лебеда, белена. Вы, громады домов, – ваши зенки белы. Что вы пялитесь на зверька с револьвером в руке?! Он стреляет – огонь!.. – уста еще теплы. Он стреляет – огонь!.. – шпинель на виске. Мы носили телогрейки, фуфайки, обноски, срам, Ветошь свалки, ели с задворков отброс, – А тут на лбу – чертог и храм: Кровь рубинов, алмазы и перлы слез! Вот они на башке воровской – яркий лал, Турмалин – кап в снег, кровавый гранат: Слаще шапки Мономаха брызжет кристалл, Эта жизнь никогда не придет назад! Вот где ужас – с оружьем – камнем стоять Против всей своей, родной родовы: Ты, окстися, – ведь ты же стреляешь в Мать, В свет поверх ее золотой головы! В сноп безумный! В колосьев ржавый пучок! В пляску резких, слепящих как омуль снегов! Ты стреляешь в Родину?!.. Целься прямо в зрачок. Крови вытечет, Боже, без берегов. И не будет ни святых. Ни царей. Ни вер. Ни юродивых с котомками близ хлебных дверей. И я одна превращусь… в револьвер. Изогнусь чугунно. Вздымусь острей. И буду искать дулом… – а все мертво. И буду искать дулом грудь… свою… Но тяжелой черной стали шитво Не согнется ни в Аду, ни в запечном Раю. Мне в себя не выстрелить. Волком вой. На ветру собачье горло дери. И свистит моя пуля над головой Живой земли, сверкающей изнутри. Это я – чугун! Я – красная медь! Я – железные пули нижу на нить! Впереди вас смерть. Позади вас смерть. Значит, Мать убитую мне хоронить. МУЖИК С ГОЛУБЯМИ Мужик с голубями. Мужик с голубями. Ты жил на земле. Ты смеялся над нами. Ты грыз сухари. Ночевал в кабаках. Мешок твой заплечный весь потом пропах. Носил на груди, на плечах голубей. Ты птиц возлюбил больше мертвых людей. Ты больше живых нежных птиц возлюбил. Ты спал вместе с ними. Ты ел с ними, пил. Ты пел вместе с ними. Сажал их в мешок. Их в небо пускал, – да простит тебя Бог. Последний кусок изо рта им плевал. Беззубо – голубку – в уста – целовал. Однажды ты умер. Ты, нищий мужик, Ты к Смерти-Царице никак не привык. К богатенькой цаце в парче да в шелках. И голубь сидел на корягах-руках. И плакал твой голубь, прекрасный сизарь, О том, что вот умер Земли Всея Царь. И Царь Всея Жизни, и Смерти Всея, – И плакали голуби: воля Твоя. И бедный, прогорклый, пропитый подвал Порхал и сиял, шелестел, ворковал, Крылатой, распятой сверкал белизной – И Смерть зарыдала о жизни иной, О чайнике ржавом, о миске пустой, О нищей державе, о вере святой, О старом, безумном, больном мужике, Что голубя нянчил на мертвой руке. ТАНЕЦ ГОРЯ Смотри, народ, как это просто: Закрыть глаза – увидеть звезды. …И с выколотыми – видать. Гляди, мой люд, как мы танцуем – Гуртом и скопом, стаей, цугом, Как хороводим – благодать. Танцуй, народ, – что остается?! Покуда зелье в горло льется, Покуда дуло у виска, – Ларьки цветней трусов ребячьих, А пиво – что моча собачья, А водка зла, смела, горька. У нас у всех сынов убили. Мы скудно ели, плохо пили. Зубной подковой пляшет боль. О ней молчат. О ней не надо Петь до хрипящего надсада. А помолчать о ней – позволь. И молча мы сказуем сказку. И молча пляшем нашу пляску – У оголтелого ларька, На бубне площади базарной, Под бряки музыки бездарной, В военном духе табака И крови, бедной и бескровной, На царской паперти церковной, Что вся в окурках, как в серьгах… – Скамейке голой и судебной, И в бане черной, непотребной, В борделе с розой на рогах, Везде!.. – в дыму, на поле боя, В изгнании, вопя и воя, На всей земле, по всей земле – Лишь вечный танец-топни-пяткой – Коленцем, журавлем, вприсядку, Среди стаканов, под трехрядку, Под звон посуды на столе – Вскочи на стол!.. – и, среди кружек, Среди фарфоровых подружек И вилок с лезвием зубов – Танцуй, народ, каблук о скатерть, Спаситель сам и Богоматерь, Сама себе – одна любовь. И рухнет стол под сапогами! Топчи и бей! Круши ногами! …Потом ты срубишь все сполна – Столешницу и клеть древняну, И ту часовню Иоанна, Что пляшет в небесах, одна. *** …Мое поломойство, мое судомойство, Мое проститутство, мое… То Царское – златом на мех – Домостройство. Мое золотое житье. Да, я позабыла, когда танцевала. Суров Домостройный закон. Лишь мужа в метелях одра целовала. Лишь сына – во вьюге пелен. Наручные часики тикают гулко. Пора на работу. Пора К рабам рукокрылым, в пыльцу переулка, В раскидку колен – до утра. Короною – обземь – отброшено Царство. Ах, если б и мне умереть. …Мое Проклинатство, мое Святотатство, Мое Вспоминатство: НЕ СМЕТЬ… КОЛЕСО. ОВИДИЕВА ТЕТРАДЬ …Ты эту девку взял, хоть крепко руками цеплялась За колесо. Спину – хлесь! – выгнула плетью она. Ты ей колени коленом прижал. Змеей извивалась, Синим эвксинским ужом, что плавает вместо вина В козьем седом бурдюке. Как, глотку расширив, орала! Ты ее крик ухватил мохнатым, распяленным ртом – Да и выпил до дна. А пятками землю вскопала – Ноги когда раздвигал, налегал когда животом. Экая девка сподобилась! Хуже родимой волчицы, Капитолийской, с двенадцатью парами злобных сосцов. Как изо рта ее – всласть! – надобно жизни напиться. Как во нутро ее – всклень! – влить влагу первых отцов. Может, волчата пойдут. Слепые кутята, щенята. Словно борщевник – ладонь, зубы разрежут восток. Девка, не бейся, пригвождена, пред ветхой телегой распята: Снег на дерюге горит; кровь утекает в песок. И, пока хнычешь, меня, римлянского дядьку, целуя, Чтобы я золота дал, чтоб не излился в меха, – Я прижимаю босою ногой рыбку, пятку босую, – Пот любви – кипятком – как обдаст! И глуха Девка, хотя, ты к любви, телица, ревица, белуга, Ты, на остроге моей бьющаяся колесом! – Я заключаю с тобою подобие звездного круга. Я не железом давлю – я над тобой невесом. И, пока бык от телеги косит на меня Альтаиром, Сириус-глазом косит, льдяную крупку копытом топча!.. – Девке, кусая ей ухо, шепчу я слова, позлащенные миром, Мирром слащенные, спущенные виссоном с плеча: КТО ТЫ БОГИНЯ ЛИ ЖЕНЩИНА ДАЙ МНЕ УТРОБУ И ДУШУ ВИННАЯ СЛАДКАЯ ЯГОДА ДАЙ РАЗДАВЛЮ ЯЗЫКОМ Снег нас – двойную звезду – свистя, засыпает и тушит: В корчах, в поту, под телегой, под каменным черным быком. Лишь Колесо на нас глянет. А в нем скрещаются спицы. В нем – сшибаются люди. Сгущается темень и вой. Чуть повернется – отрежет от Времени, где не родиться. Девка, бейся, вопи. Тебя, покуда живой, Так возлюблю, что царям в златых одежонках не снилось! Так растерзаю, – волки Борисфена клочка не найдут!.. Рвись же, кряхти, ори, мне царапай лицо, сделай милость. Ведь все равно все умрут. Ведь все равно все умрут. ПЛЯСКА НА АРБАТЕ ВМЕСТЕ С МЕДВЕДЕМ. ЗИМА Снег синий, сапфир, зазубринами – хрусть! Меня перепилит, перерубит: пусть. Люди: медведями топчется толпа. Солнце-сито. Сеется рисова крупа. Вы на сумасшедшенькую пришли поглядеть?!.. – Буду с медведем в обнимку танцевать, реветь! Цепь его побрякивает россыпью смертей. Повыше подымайте кочанчиков-детей. Катайте по плечам детей-яблок, детей-дынь: Гляньте – медведь валится, пляшет, пьяный в дым! Напоила я его водкой из горла, А закусить ему перстеньком своим дала. Как убьют плясуна, станут свежевать – Станет в ране живота перстень мой сиять. А сейчас сверкают зубы – бархат пасти ал… Брось на снег, царь калек, рупь-империал! По снежку босая с бубном резво запляшу, Деньгу суну за щеку, чисто анашу. Ах толпень! Сотни рыл! Тыщи гулких крыл! Чтоб медведь вам землю носом, будто боров, рыл?! Никогда! Это зверь вольный, как зима! Я его кормила коркой. Нянчила сама. Я плясать его учила – бубна не жалей!.. – На погибель, до могилы, до рванья когтей! Из-под когтя – красно… Пятна – на снегу… Влей мне в бубен вино! Поднесу врагу. Повозки шуршат, сапоги по льду хрустят, Мыши ли, павлины ли поглазеть хотят! А медведь мой топчется, топчется, топ… Положите с черной шкурой меня – в сосновый гроб. И я пальцами вплетусь в смоль седых шерстин: Спи, мой зверь, плясун глухой, мой последний сын, Мой танцор, царь и вор, метина меж глаз: Отпоет единый хор сумасшедших нас. БАБКА ОЛЬГА Всего-то пять домов замшелая деревня… Всего-то пять… всего… И всю-то жизню проревела ревмя – Всего-то – ничего… Сынов зарыла я… и дочку закопала… А жизнь – дыра в игле: Не всунуть нить!.. – когда б не этот малый, Как керосин-светляк в стекле… Да, этот парень… а седой, однако – Годов немало-ти ему… Сосед… худой, поджарый, что вояка, Глаза – ножом во тьму… Горит и светится… все бегает, настырный, Ко мне: воды принесть, Печь истопить… ну, отдохни-ко мирно!.. – Ништо… как ветер – с крыши – жесть – Так рвется весь… волосья-то острижены Ровно у каторжного… инда камень, лоб… "Ах, баньку, бабка Ольга, жарче жизни Люблю!.." – и шваркнет – голый – головой в сугроб… Чудной дак!.. вопрошу: отколь ты мне спаситель Разэдакий?!.. дров резво наколоть, Полешки ярче воска… где ты житель?.. Уйдешь – с тобой Господь… Молчит. Лишь улыбается. И ведра Тащит с серебряной водой. Молчит. Не исповедается. Гордый. Гордяк-то, вишь, какой… И лишь однажды я в окно видала, Как он, как конь, бежал По крутояру, по снегам подталым – Что ножик, просвистал!.. – К бегущей насупроть ему фигурке – Девчонке в круглой шапке меховой – И обнялись – дуб черный и Снегурка… И покрестилась мелко я: живой, Живой еще солдатик седовласый… А ты, пискля?!.. Ему – Судьба?!.. иль так – навроде сердцетряса, Навроде горбыля в суму… Но так они стояли, слили лица, Не в силах разорваться, разлепиться, Под снегом, бесом сыплющим из туч, Что я продлила и креститься, и молиться Тому, Кто выше всех Могуч. *** У старости есть лицо У старости – дубовый сундук У меня его нет У меня его нет У старости на пальце кольцо У старости – в перстнях У меня его нет корни рук У меня их нет У старости в мочке серьга Она богачка, старость У меня ее нет …Визг: собаки в ночи У старости меж ребер брошь – дорога загрызли с голоду кошку У меня ее нет О помолись И помолчи У старости серебро волос Она богатейка старость твоя У меня его нет Заелась поди У старости топазы слез В охвостьях нищенского белья У меня их нет Нож держу Подойди ВИДЕНИЕ ИСАЙИ О РАЗРУШЕНИИ ВАВИЛОНА симфония в четырех частях Adagio funebre Доски плохо струганы. Столешница пуста. Лишь бутыль – в виде купола. Две селедки – в виде креста. Глаза рыбьи – грязные рубины. Она давно мертвы. Сидит пьяный за столом. Не вздернет головы. Сидит старик за столом. Космы – белый мед – Льются с медной лысины за шиворот и в рот. Эй, Исайка, что ль, оглох?!.. Усом не повел. Локти булыжные взгромоздил, бухнул об стол. Что сюда повадился?.. Водка дешева?!.. Выверни карманишки – вместо серебра – Рыболовные крючки, блесна, лески… эх!.. Твоя рыбка уплыла в позабытый смех… Чьи ты проживаешь тут денежки, дедок?.. Ночь наденет на голову вороной мешок… Подавальщица грядет. С подноса – гора: Рыбьим серебром – бутыли: не выпить до утра!.. Отошли ее, старик, волею своей. Ты один сидеть привык. Навроде царей. Бормочи себе под нос. Рюмку – в кулак – лови. Солоней селедки – слез нету у любви. Andante amoroso А ты разве пьяный?!.. А ты разве грязный?!.. Исаия – ты!.. На плечах – дорогой изарбат… И на правом твоем кулаке – птица ибис чудной красоты, И на левом – зимородковы крылья горят. В кабаке родился, в вине крестился?!.. То наглец изблюет, Изглумится над чистым тобой… Там, под обмазанной сажей Луной, в пустынном просторе, горит твой родимый народ, И звезда пророчья горит над заячьей, воздетою твоею губой! Напророчь, что там будет!.. Встань – набосо и наголо. Руку выбрось – на мах скакуна. Обесплотятся все. Тяжко жить. Умирать тяжело. Вся в кунжутном поту бугрится спина. Ах, Исайя, жестокие, бронзой, очи твои – Зрак обезьяны, высверк кошки, зверя когтистого взгляд… – На тюфяках хотим познать силу Божьей любви?!.. – Кричи мне, что видишь. Пей из белой бутыли яд. Пихай в рот селедку. Ее батюшка – Левиафан. Рви руками на части жареного каплуна. И здесь, в кабаке кургузом, покуда пребудешь пьян, Возлюблю твой парчовый, златом прошитый бред, – дура, лишь я одна. Allegro disperato Зима возденет свой живот и Ужас породит. И выбьет Ужас иней искр из-под стальных копыт. И выпьет извинь кабалы всяк, женщиной рожден. Какая пьяная метель, мой друже Вавилон. Горит тоскливый каганец лавчонки. В ней – меха, В ней – ожерелья продавец трясет: “Для Жениха Небеснаго – купи за грош!..” А лепень – щеки жжет, Восточной сладостью с небес, забьет лукумом рот. Последний Вавилонский снег. Провижу я – гляди – Как друг у друга чернь рванет сорочки на груди. С макушек сдернут малахай. Затылком кинут в грязь! Мамону лобызает голь. Царицу лижет мразь. Все, что награблено, – на снег из трещины в стене Посыплется: стада мехов, брильянтов кость в огне, И, Боже, – девочки!.. живьем!.. распялив ног клешни И стрекозиных ручек блеск!.. – их, Боже, сохрани!.. – Но поздно! Лица – в кровь – об лед!.. Летят ступни, власы!.. Добычу живу не щадят. Не кинут на весы. И, будь ты царь или кавсяк, зола иль маргарит – Ты грабил?!.. – грабили тебя?!.. – пусть все в дыму сгорит. Кабаньи хари богачей. Опорки бедняка. И будешь ты обарку жрать заместо каймака. И будет из воды горох, дрожа, ловить черпак. – А Вавилон трещит по швам!.. Так радуйся, бедняк!.. Ты в нем по свалкам век шнырял. В авоськах – кости нес. Под землю ты его нырял, слеп от огней и слез. Платил ты судоргой телес за ржавой пищи шмат. Язык молитвою небес пек Вавилонский мат. Билет на зрелища – в зубах тащил и целовал. На рынках Вавилонских ты соль, мыло продавал. Наг золота не копит, так!.. Над бедностью твоей Глумился подпитой дурак, в шелку, в венце, халдей. Так радуйся! Ты гибнешь с ним. Жжет поросячий визг. Упал он головою в кадь – видать, напился вдрызг. И в медных шлемах тьма солдат валит, как снег былой, И ночь их шьет рогожною, трехгранною иглой. Сшивает шлема блеск – и мрак. Шьет серебро – и мглу. Стряхни последний хмель, червяк. Застынь, как нож, в углу. Мир в потроха вглотал тебя, пожрал, Ионин Кит. А нынче гибнет Вавилон, вся Иордань горит. Та прорубь на широком льду. Вода черным-черна. Черней сожженных площадей. Черней того вина, Что ты дешевкой – заливал – в луженой глотки жар. Глянь, парень, – Вавилон горит: от калиты до нар. Горят дворец и каземат и царский иакинф. Портянки, сапоги солдат. Бутыли красных вин. А водка снега льет и льет, хоть глотки подставляй, Марой, соблазном, пьяным сном, льет в чашу, через край, На шлемы медной солдатни, на синь колючих щек, На ледовицу под пятой, на весь в крови Восток, На звезд и фонарей виссон, на нищих у чепка, – Пророк, я вижу этот сон!.. навзрячь!.. на дне зрачка!.. – Ах, водка снежья, все залей, всех в гибель опьяни – На тризне свергнутых царей, чьи во дерьме ступни, Чьи руки пыткой сожжены, чьи губы как луфарь Печеный, а скула что хлеб, – кусай, Небесный Царь! Ешь!.. Насыщайся!.. Водка, брызнь!.. С нездешней высоты Струей сорвись!.. Залей свинцом разинутые рты! Бей, водка, в сталь, железо, медь!.. Бей в заберег!.. в бетон!.. Последний раз напьется всмерть голодный Вавилон. Попойка обескудрит нас. Пирушка ослепит. Без языка, без рук, без глаз – лей, ливень!.. – пьяный спит Лицом в оглодьях, чешуе, осколках кабака, – А Колесницу в небе зрит, что режет облака! Что крестит стогны колесом!.. В ней – Ангелы стоят И водку жгучим снегом льют в мир, проклят и проклят, Льют из бутылей, из чанов, бараньих бурдюков, – Пируй, народ, еще ты жив!.. Лей, зелье, меж зубов!.. Меж пальцев лей, бей спиртом в грудь, бей под ребро копьем, – Мы доползем, мы… как-нибудь… еще чуть… поживем… Largo. Pianissimo Ты упал лицом, мой милый, Все равно тебя не сдюжу, В ковш тяжелых рук. Девка ты Любовь. В грязь стола, как в чернь могилы, Водки ртутной злую стужу Да щекою – в лук. Ставлю меж гробов. Пахнет ржавая селедка Все сказал пророк Исайя, Пищею царей. Пьяненький старик. Для тебя ловили кротко Омочу ему слезами Сети рыбарей. Я затылок, лик. Что за бред ты напророчил?.. Мы пьяны с тобою оба… На весь мир – орал?!.. Яблоками – лбы… Будто сумасшедший кочет, Буду я тебе до гроба, В крике – умирал?!.. Будто дрожь губы… Поцелую и поглажу Будут вместе нас на фреске, Череп лысый – медь. Милый, узнавать: Все равно с тобой не слажу, Ты – с волосьями, как лески, Ты, Старуха Смерть. Нищих плошек рать, – И, губами чуть касаясь Шрама на виске, – Я, от счастия косая, Водка в кулаке. ЖИТИЕ МАГДАЛИНЫ Жизнь – засохшая корка. У смерти в плену Я – старухой в опорках – Себя вспомяну: Вот к трюмо, будто камень, Качусь тяжело, Крашусь, крашусь веками, – А время ушло. Я, тяжелая баба. Мой камень тяжел. Летописца хотя бы! Он – в Лету ушел… Я – сама летописец Своих лагерей. Общежития крысьи С крюками дверей. Коммуналок столичных Клопиный лимит. “Эта?..” – “Знать, из приличных: Не пьет, не дымит”. Я троллейбус водила: Что Главмежавтотранс!.. В мастерские ходила – пять рэ за сеанс. Ярко сполохи тела Дрань холстины прожгли… Я в постель не хотела. Баржой – волокли. На столе – “Ркацители” – Как свеча, поутру… А художники пели, Что я не умру. Не морщинься ты, злое Зеркалишко мое. Жизнь – жесточе постоя, Синей, чем белье. Я сначала балдела: Меня – нарасхват!.. Огрузняется тело. Огрызается мат. Рассыхается койка: …Где – в Тамбове?.. Уфе?.. Вот я – посудомойка В привокзальном кафэ. Руки в трещинах соды. Шея – в бусах потерь. По бедняцкой я моде Одеваюсь теперь: Драп-дерюга от бабки, Молевые унты, На груди – лисьи лапки Неземной красоты… Вот такая я тетка! Ни прибавь. Ни убавь. Сколько жизни короткой. Сколько глупых забав. Сколько веры убитой. И детей в детдомах, Что по мне – позабытой – Тонко плачут впотьмах. ДЕТСКИЙ ДОМ Стоит в Сибири детский дом на мерзлоте железной. Слепым от инея окном горит над зимней бездной. Иглой мороза крепко сшит, кольцом печали схвачен, Он уж давно детьми обжит – и смехом их, и плачем. Светло, и скатерка чиста, и поровну всем супа… А супница уже пуста, и в хлеб вонзают зубы… Вон тот пошел из-за стола: добавки дать забыли!.. Его соседка привела, когда отца убили. Смуглянка – мышкой ест и пьет и крошек не роняет. Теперь никто ее не бьет, на снег не выгоняет. Вот на закраине скамьи сидит мальчонка робкий… Он был рожден в семье, в любви! Конфеты – из коробки!.. Пред ним казенные столы, из алюминья ложка… Его в машине привезли – пожить совсем немножко. А эта – словно в забытье уходит каждой жилкой… Мать отказалась от нее, еще крича в родилке. Они сидят, едят и пьют, они себя не знают – Куда пришли и с чем уйдут, как пахнет печь родная. И няньки в ночь под Новый Год в их катанки на счастье Кладут, крестя дрожащий рот, в обертке жалкой сласти. Ну что же, растопырь ладонь, дитя! И жизнь положит В нее и сахар, и огонь, и страсть, и смерть, быть может. Положит сребреников горсть, постелит на соломе – И будешь ты у ней, как гость На празднике в детдоме. ЗОЛОТАЯ ЖАННА Горький сполох тугого огня средь задымленного Парижа – Золотая мышца коня, хвост сверкающий, медно-рыжий… Жанна, милая! Холодно ль под вуалью дождей запрудных? Под землей давно твой король спит чугунным сном непробудным. Грудь твоя одета в броню: скорлупа тверда золотая… Я овес твоему коню донесла в котоме с Валдая. Героиня! Металл бровей! Средь чужого века – огарок Древних, светлых, как соль, кровей! Шпиль костра и зубчат, и жарок. Пламя хлещет издалека – волчье-бешеное, крутое. Крещена им на все века, ты сама назвалась – святою! И с тех пор – все гудит костер! Красный снег, крутяся, сгорает! О, без счета твоих сестер на твоей земле умирает! За любовь. За правду. За хлеб, что собаки да свиньи съели. И Спаситель от слез ослеп, слыша стон в огневой купели – Бабий плач, вой надрывный, крик хриплогорлый – ножом по тучам: Золотой искровянен лик, бьется тело в путах падучей! Вот страданье женское! От резко рвущейся пуповины – До костра, чей тяжелый плот прямо к небу чалит с повинной! Стойте, ангелы, не дыша! Все молчите вы, серафимы! Золотая моя душа отлетает к своим любимым. И костер горит. И народ обтекает живое пламя. Жанна, милая! Мой черед на вязанку вставать ногами. Ничего на страшусь в миру. Дети – рожены. Отцелован Мой последний мужик. …На юру, занесенном снежной половой, На широком, седом ветру, от морозной вечности пьяном, Ввысь кричу: о, я не умру, я с тобой, золотая Жанна! С нами радость и с нами Бог. С нами – женская наша сила. И Париж дымится у ног – от Крещения до могилы. ВОСТОЧНАЯ СТЕНА ФРЕСКА ТРИНАДЦАТАЯ. ЦАРСКАЯ НЕВЕСТА *** С неба – хвойного откоса – Крупный град планет слетает. Сотни тел, сплетенных в косу, Наглый ветер расплетает. …А внизу, меж грязных кочек, На коленях, в ветхом платье – Человеческий комочек, Я, любви людской проклятье, Плачу, утираюсь, вою, Хлеб кусаю, из бутыли Пью!.. – а свет над головою – Как печенье на могиле… Яйца… пряник… – без обиды… Сласть – в бумаге – псы подъели… Два крыла царя Давида. Два крыла Иезавели. ДВА УРКИ, В ПОЕЗДЕ ПРОДАЮЩИЕ БИБЛИЮ ЗА ПЯТЕРКУ Эх, тьма, и синий свет, и гарь, испанский перестук Колес, и бисеринки слез, и банный запах запах рук!.. И тамбур куревом забит, и зубом золотым Мерцает – мужики-медведи пьют тягучий дым… А я сижу на боковой, как в бане на полке. И чай в одной моей руке, сухарь – в другой руке. И в завитках табачных струй из тамбура идут Два мужика бритоголовых – в сирый мой закут. От их тяжелых бритых лбов идет острожный свет. Мне страшно. Зажимаю я улыбку, как кастет. Расческой сломанных зубов мне щерится один. Другой – глазами зырк да зырк – вдоль связанных корзин. Я с ними ем один сухарь. Родную речь делю Под ватниками я сердца их детские – люблю. Как из-за пазухи один вдруг книжищу рванет!..