поМАЙся

Сон нейдёт. Уставясь сквозь усталость В потолок — как чадо, чуда ждёшь. Рыже по подушке разметалась Рожь. Душно, душно — стонут стены в доме, А по ним — немых теней сумбур. Материнской хочется ладони Лбу. Стрёкотом сердечка тишь ты застишь, А не то — густеть бы ей, сплошной. Полночь ставни распахнула настежь И ржаной играет рыжиной, Выдыхая в комнатную темень Небо — влажным воздухом морским. Кто проник в твой неприступный терем, И к тебе прокрался, на мыски Ставши, — и присел на край постели? Это май. Бросай свои затеи. Спи.

Девочка

Был он любим добрыми Девами с дельными догмами: Теми, что ласковы домрами Душ, тихострунно чужих. Был он любим белыми (Бренностных благ колыбелями), Только ведь звал их бельмами, Сердцем не будучи лжив. Выбрал-то, бедный, Ту, Жесты которой — безумны: Поцеловала — и привкус сутки во рту Густо-солёный, как если б дала в зубы. Переглянулись — и, как говорится, беда: Карее буйство в глазоньки парню вылилось… В жизнь Её он вошёл, словно в Иордан, А саму — неосмысленно, словно дар, Возлюбил. За вредность, за недовыверенность. За руку брал — круговертью неслось естество, Ночь в животе розовела в разрывах звёздных… Эту — любил, как не смел бы — себя самого; Так, как не женщину любят, но воздух; Так, что неведомой, жгуче-пунцовою силою, Пальцы из разу в раз наливались, пульсируя, Искру свиданья на нить судьбы нанизав В полусвятом упоении опьянелом. Так он любил — каждой клеточкой, всяким нервом — Так, что ему и небо не было небом, Если не отражалось в её глазах. Так он любил — как, сказать по правде, — не велено; Так, как вовек человечьей не выразишь мимикой… Только она не верила. Нет, не верила. Дескать — доказывай, миленький. Тот горячился. Речи любовные гречневою Кашей горчили в нёбо, с слюною смешиваясь… Ими давился он. Сплёвывал полупрожёванными. Скручивался кручиной нерассекреченною, Милую клял за смышлёную полунасмешливость, Нежно, ненужно — жалеем чужими жёнами. Лживо иль живо жалеем чьими-то вдовами, Жизнью швыряем по графику функции синуса — Пил валидол он, захлёбывался доводами: Доказать силился. Силился-силился, плюнул… Да сгрёб в объятие Счастье своё, неизбывное, как проклятие. Сгрёб и прижал к ревущей в груди круговерти Злую свою, свою вредную-в-мятой-майке. Так, что она начала немножко верить. И Сразу с чего-то стала немножко маленькой. Так, что сквозь небо в глазах её — эка невидаль! — Сразу откуда-то глянула дерзкая детскость, Так, что затихли все эти лишние «дескать»… Странно: в окне расцвело такое же небо.

Сорванец

Под небом задремать мечтал бы каждый… Моя постель — опавшая листва. Я сорванец, в котором жив пока что Всесильный дух святого озорства!.. Лежу в саду, волненьем трав овеянный Да тишью ласковой, чей сумрак так знаком; Пред сладким сном, своим созвездьям вверенный, Их упиваюсь сладким молоком. Я сорванец. Устав от пыльных комнат, От духоты рутинных стен устав, — Дышу. Пока опекой ночь покоит И сахар звёзд мерцает на устах; Покуда вечностью, на семь часов помноженной, Истома благостная плоть не начинит… Коль вдруг очнусь, ещё впотьмах, встревоженный, — Зажгу Луны спасительный ночник И снова — в сон. Нырну, как в небо — жаворонок. Умру, чтобы воскреснуть на заре: Её хлебнуть трепещущими жабрами И раствориться в жидком янтаре Восхода, раззадоренного зарева, Которого никто не опроверг… Лежу в саду с закрытыми глазами. Читаю звёзды по изнанке век.

Нелётная погода

Синяками-тучами плоть небес покрылась, Точно лупит кто её, голубую гать. Снизу вверх свою кляну тихую бескрылость: Не взлететь, взаправду — не летать!.. Рёвом выси хлещет гром — сок гневливой муки, Вспухли мученически жилы молний синих… На земле скукожившись, я ломаю руки — Для чего поднять меня в воздух вы не в силах? Для чего — беспёры вы, отчего — не крылья? До ломоты взмахивай вами — не взлететь… Вот и корчусь я в траве, точно туша рыбья, Кутаясь в предательскую сеть. А трава мокра от слёз голубени битой, Буйным ливнем небосвод плачет-не стыдится… Хочется мне Удали — дремучей, первобытной, Мощи тех, кто знать не знал, что они — не птицы. В небо хочется упасть, в ненасытный омут, И пойти ко дну, хлебнув хляби грозовой… Извела тоски земная хворь — Как матроса, пусть меня хоронят В пьяном море над моей Москвой.