Отдобранеищидобродское

«… Я любил немногих, однако — сильно».

Иосиф Бродский. Задуманный (в противовес человеконаброскам) Спасительно-цельным, словно корабль Ноев, Ты народился кротким Творюдобродским, А, забродив, обернулся Наоборотским. Бредни ль? Да, брат: добредёшь до Врат — Бесвребродским; Из тех, какие — несильно, однако — многих.

Образок

У Него есть Она. У тебя — ананас несносный, Что на срезе — солнце, снаружи наряжен, как сосны, В чешую. Кислым соком нещадно чешутся дёсны; Соком губы, словно от поцелуев, саднит и жжёт. У тебя есть сон: ляжешь поздно, наевшись постно На глазах у застывшей в рамке (как в проруби) — крёстной, Что смеётся из детства — там, за стеклянной коростой, (Мол, обрезала всё-таки косоньки, да, дружок?) На стене — фотография. Свет ночника жёлт. У Него есть Она. У пацанки с кривой осанкой — Друг готовится в сан, а другого зовёшь ты (Санькой) В месяц раз (подустав от асан и персена) — сам-то Он заглянет не чаще Санты: за год — разок. Ты форсируешь Сартра, фарсишь по страстям Форсайтов, Насидевшись на саммитах сотен трясинных сайтов. Но желудок неслабый — предательски крутит сальто Всякий раз, если Он взлетает на горизонт. У Него на груди — Она. У тебя — образок.

О пРАБЛЕмах

В годы, когда я не пил: ни (в слезах) — Рабле, ни (в истеричной истоме) — советской истории… — стоил трамвайный билетик пяток рублей, а любить — лично мне — ничего не стоило. Я и любил — частоколы фонарных мачт, росших из палуб асфальтовых окаменело; небо любил — и пятнистый солнечный мяч, полем футбольным которому было небо. Город любил: он пах мне отцовским басом; страшно любил: до того, что других — не хотел. Всё улыбался. И нифига не боялся… кроме как — спать: да и то, когда — в темноте. Что же теперь? Стремятся к отметке «двадцать» стрелки-то: все, которых не перевести. Тем, что любимо, пришла пора — любоваться, — то, что немило, сминая в нервной горсти. Время пришпоривая, как слепую клячу, сдуру, — манюсь из дворцов на огни лачуг. Чванюсь прилюдно — частенько имею Удачу, наедине которой в жилетку плачу: ей, проститутке, эдак за час плачу. Да, я боюсь её, даром что внешне — стоек: раз-то за разом, зараза, едва на «ты» с ней перейдём — ускользает, кроватный столик мне оставляя то ли, блин, понятым, то ли — тюремщиком. Знала б, чего стоит — каждую ночь в объятиях темноты сном забываться… Это — как в щель забиваться. Да, на часах жизни — без капельки двадцать. Капелька — чаша терпения переполнится. Как же любил я всё то, что теперь — лишь помнится!.. Градом родным надышавшись, пороги чужих нынче, приюта прося, обиваю постыдно. Чучелом замерло солнце, мячом отслужив; с виду не скажешь, но знаю: оно остыло. Нет мне уже таинственных кораблей с мачтами фонарья из асфальтовых палуб. Только хардкор: собеседник в лице Рабле. Слёзная хладь на щеках повзрослело-впалых.

Мир

Небо висит над тобою, как черное вымя: Сплошь перемазан в лунном его молоке. Да, я звала тебя миром. Теперь ты — вымер Всем, что сияло. Пустеешь, чудный макет. Вот, казалось бы, губы: красны по-кремлёвски, Нос — горбат, словно улицы в старой Москве; Стёклышки глаз… В них, при всём изумрудном лоске, — Уж не живёт свет. Правда — она тяжела, о паяц распоясанный: Полные духом её принимают, как сан. Не в подтвержденье ли ты закидал меня яйцами? Солнце желтком стекает по волосам.

Рождество

Не страшно ль приходить домой Дождём в Сочельник И видеть дом безглазым свой, Как пыльный череп?.. Хотеть к нему, лететь к нему Сквозь вёрсты-вести… А после — немо встретить тьму Глазных отверстий. Они глядели прежде в стынь Уютом света; Теперь же комнаты пусты, А окна — слепы. О, мёртвым редко любо знать, Что к ним летели… Оконная голубизна, Теперь ты темень. О, ливень перед Рождеством Длинней недели! Твои глаза, почивший дом, Остекленели. Понуро хлещет море-ртуть По ним и нервам… Коль должен кто-то утонуть — Я буду первым. Но я не канул, я доплыл В канун Рожденья. Взрезая быль больных белил И наважденье!.. Так молния игольно ест Бездумья дебри, Узрев нерукотворный крест В трёх-ветвом дереве… Мной причащается подъезд Во славу Деве. И по ступеням нараспев Лечу, как голос. Ключом — в замок; плечом насев, Давлю на дверь… Прихожей зев Пригож и холост. Я — в комнату, как в горло — ком; Как в стужу, в гетто — По-детски датским мотыльком — За милым — Герда. Я в комнату — тайком; влеком, Как в мир — легенда. …А дождь стоит, заполонив Ночи пространство. Дома бледны; глаза у них В подтёках рабства — Лишь мой теперь глядит во стынь Огнями окон. Я свет зажёг. И зрю кресты: Антенн распахнутых кресты — Сквозь ливня кокон.