Аборигены выглядели довольно опрятно, их руки и волосы оказались чисто вымыты, дурным запахом не перло. Для меня это не было удивительным, ибо когда-то читал, что краснокожие индейцы к чистоте тела относятся очень серьезно. У них грязнуля-чмошник, который не посещает специальные парильные домики или вигвамы, в которые закатывают раскаленные камни, никогда не сможет стать не то что воином – даже простым охотником.

– Михаил, – приложил указательный палец к броне кирасы, затем вопросительно посмотрел на старого вождя.

– Оксолука, – проскрипел он надтреснутым голосом.

– Уважаемый Оксолука, – начал говорить медленно, сопровождая слова выразительной жестикуляцией. При этом рассчитывал на понимание, так как кое-что из американского языка жестов помнил по научно-популярной и развлекательной литературе, а непонятные моменты собирался разъяснять, рисуя кончиком ножа по земле. – Я прибыл с миром и обозначил свои мирные намерения.

Правую руку с раскрытой ладонью поднял вверх и круговым движением обвел всех присутствующих. Затем опустил руку, взял лежащую у ног стрелу, продемонстрировал всем и с силой ткнул ею в свою бронированную грудь. В результате из обсидианового наконечника только крошка посыпалась.

– Вот так вы нас, мирных, встретили, – развернул стрелу огрызком наконечника вниз, загнал ее в землю, после чего опять обвел всех рукой, сжал кулак и продемонстрировал короткий удар. – Мы ответили. Но после этого не пошли грабить ваши дома и насиловать ваших жен.

На последних словах кивнул на любопытных женщин, которые выглядывали из-за шкур, висящих у входа в самый длинный дом поселка, из них две молоденькие девчонки были очень даже недурны собой. Глядя на них, жестами изобразил возможные действия, отрицательно качая при этом головой. В глазах женщин мелькнул испуг, они тут же спрятались за ширмой, но слегка подрагивающие шкуры говорили о том, что из этого дома за нами все же подсматривают. Старый вождь опустил глаза, мальчишка-шаман продолжал бесстрастно смотреть на отцов-священников, во взглядах прочих молодых вождей промелькнуло нечто, похожее на сожаление, и лишь один из них стал что-то зло говорить, но его прервал глухой окрик старика. По коротким неприязненным взглядам остальных индейцев на этого, излишне говорливого, мне показалось, что его здесь мало кто любит.

– Господь Бог, а по-вашему великий Квавар, – при этом я возвел глаза к небу, – велел мне взять все здешние племена под свою руку, но не делать рабами, а оставить свободными людьми. Отныне вы мои подданные.

Сначала показал на присутствующих и весь поселок, потом нарисовал в воздухе купола и прижал их к груди, демонстрируя объятия. Затем сложил пальцы левой руки щепоткой и вложил невидимую горсть в правую ладонь, которую сжал в кулак. После этого жеста загалдели все сразу, поняли меня не только сидящие рядом, но и толпа индейцев, расположившихся вдали, особенно возмущался и плевался тот самый крикливый вождь.

Вот он вскочил на ноги и стал что-то кричать и тыкать в меня пальцем. Я не боялся, что он выхватит из-за пояса томагавк и нападет, ибо любой из наших воинов тоже не промах, среагировать успеем и нашпигуем его свинцом по самое «не могу». Но индеец сорвал с себя накидку и стянул через голову рубаху, отошел к врытому на площадке столбу. После этого вытащил из-за пояса свой каменный топорик, стал что-то выкрикивать и зло тыкать в нас пальцем. Старый вождь пытался его успокоить, что-то сердито и строго выговаривал, но тот отвечал язвительно и вызывающе.

– На поединок нас вызывает, сука, – тихо прошипел Шкуро. – Разрешите, сир?

– Уважаемый Оксолука не возражает? – громко спросил вождя и показал пальцем на Сашку.

– Яа-а, Микхаила. – Тот степенно склонил голову. Его «яа-а» было мною воспринято как согласие, поэтому, повернув голову к Сашке, кивнул на высокопоставленного, но придурковатого аборигена.

– Не нужен мне такой подданный, тем более в зоне твоей ответственности. Иди и отруби эту глупую башку. – Глянув за спину, негромко позвал: – Фомка, помоги лейтенанту снять кирасу.

Через три минуты Сашка Шкуро приседал, нагибался и отжимался, а еще через пять минут вышел на бой. Его худощавый голый торс, перевитый узловатыми мышцами, развернулся вполоборота, правая нога выступила на полшага вперед, левая рука была заведена за спину, а кончик кривой турецкой сабли смотрел в лицо противнику.

Сам индеец имел атлетическую фигуру и выглядел колоритно, ростом был немного выше, чем Сашка, но в плечах гораздо шире, про таких говорят «шкаф». Кубики его пресса выделялись более рельефно, а перья шикарного головного убора свисали на мышцы мощно накачанной груди. Он широко расставил полусогнутые ноги, слегка присел, левую руку с растопыренными пальцами выставил вперед, а томагавк приподнял крепкой правой рукой и отвел в сторону.

– Командуй, капитан, – толкнул я локтем Ангелова.

– Начали! – громко выкрикнул он и взмахнул рукой.

Противник команду понял правильно и плавно затанцевал, коротко «поклевывая» на Сашку томагавком и смещаясь влево. Сашка двигался более легко и, можно сказать, расслабленно. Вот противник сделал резкий выпад вперед и махнул томагавком крест-накрест, но лейтенант немедленно вышел из зоны поражения, сделал шаг влево и полшага вперед. В момент, когда уклонился от второго мощного замаха и каменное лезвие завалилось в противоположную от него сторону, Сашка нанес кончиком клинка удар по пальцам правой руки противника. Мизинец сразу упал на землю, безымянный палец повис и болтался на кусочке недорезанной кожи, а кровь противника брызнула на древко оружия.

Индейцу еще хватило силы воли и отваги, чтобы перехватить томагавк левой рукой, но вот скорости и боевого умения, необходимых для ведения боя против воина европейских школ фехтования, было недостаточно. Когда он попытался нанести удар томагавком из неудобного положения, сабля, со свистом рассекая воздух, уже неслась навстречу его шее. Сашка помог кисти руки поворотом корпуса и отрубил голову противника – полностью снял ее с плеч.

Тело индейца пару секунд еще стояло в боевой стойке, фонтанируя кровью, а голова уже катилась по земле. Вот она стукнулась темечком об основание врытого на площадке столба и застыла, глядя в небо открытыми, мутнеющими глазами, а некогда красивое тело только теперь рухнуло бесформенной и окровавленной кучей костей и мяса.

В селении стояла звенящая тишина, даже собаки не гавкали. Сашка молча очистил клинок о легины противника, подошел к своим вещам и спрятал саблю в ножны. Потом в полной тишине оделся, а с помощью Фомки облачился в броню и прочее снаряжение.

Как выяснилось немного позже, такого представления аборигены еще не видели. Мало того, что неизвестным доселе, гремящим подобно грому оружием была уничтожена большая часть их воинов, но даже чудом оставшийся в живых лучший боец племени, мужчина крепкого сложения и большого опыта, не смог устоять против казалось бы средненького молоденького юноши.

Мне в голову пришла одна интересная мысль, которую захотелось тут же реализовать.

– Фомка, возьми оружие дикаря и вырой под столбом яму. – Тот сорвался с места, совсем не брезгуя кровью, взялся за косичку и оттащил в сторону голову индейца, затем ухватил топорик и начал рыть сильно утоптанную землю. Все это делалось при полном молчании окружающих. Видимо, по знаку вождя к столбу подошли три воина, голову с телом погибшего подняли и унесли. Когда глубина ямы потянула на полную длину руки, приказал остановиться.

– Достаточно. А теперь кинь туда эту палку с привязанным камнем, засыпь землей и хорошенько утрамбуй ногами. – Когда Фомка топтался, старательно трамбуя землю, констатировал факт: – Все, надеюсь, зарыли топор войны.

Заглядывая вперед, могу сказать, что именно эти действия были первым шагом к началу мирного сосуществования бледнолицых колонизаторов и краснокожих аборигенов, в подавляющем большинстве склонившихся к объединению в единый народ единого государства. А те немногие, которые не пожелали прогресса и не захотели лучшей жизни для себя и своих детей… да Бог с ними. О мертвых нужно говорить либо хорошо, либо никак.