За самостоятельно и тщательно продуманную, собственноручно отработанную операцию по взятию столицы магрибских пиратов Агадира всегда испытывал гордость. И это несмотря на четырнадцать убитых и тридцать пять раненых бойцов. Операция вышла за рамки изначально спланированного набега и стала отличной войсковой акцией.

Почему же после нынешнего боя в душе зашевелился червячок сомнения в правильности тактических действий? Нет, не потому, что погиб один мой воин и семеро получили ранения, такова их воинская судьба, а больше всего потому, что следовало откровенно признать: командовал этим боем не самым лучшим образом. Забыл я о звуковых сигналах, о связи и взаимодействии подразделений. Не смог своевременно остановить бойню, в результате в стане противника тоже оказалось всего семеро раненых, но зато погибших – триста тридцать пять молодых, крепких индейцев. Считаю, что сотни две с половиной из них – потери абсолютно неоправданные, сколько хороших дел они свершили бы для будущей страны?!

На лошадей смогли сесть только после выводки, в результате развернули цепь для преследования и возврата людей обратно в поселок примерно через час после того момента, как отгремел последний выстрел. Раненых в азарте тоже здорово покромсали, но случившегося уже не исправишь. Народ разбежался далеко, но уходили группами, в которых мужчины прикрывали женщин и детей. Нескольких старых индейцев, которые не реагировали на жест мира, а пытались встать на пути с копьем или каменным томагавком, пришлось безжалостно застрелить. Остальные мужчины, и старые, и молодые, и совсем пацаны с обреченностью глядя на закованных в инородные доспехи бледнолицых воинов, гоняющих их верхом на невиданных зверях, останавливались, разворачивались и шагали в сторону поселка, а, глядя на них, следом возвращалось все племя.

Да, к моему большому сожалению, взрослых мужчин продуктивного возраста в живых осталось всего сотни три. Правда, к ним можно было добавить около четырех сотен юношей в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет с косичками без всяких украшений – то есть еще не ставших воинами. Все они пытались держаться бесстрастно, плакали и причитали только некоторые старухи и молодые женщины, при этом подымали руки к небу и взывали: «Квавар! Квавар!»

Как выяснили гораздо позже, во время войн враждебных племен стариков и старух победители пускали под топоры, а вот детей, в том числе юношей из числа еще-не-воинов и девочек, не ронявших кровь, довольно часто забирали с собой и воспитывали как детей своего рода. Поэтому многие аборигены готовились умереть и недоумевали, почему мы их гоним к поселку, а не порубили на месте.

В какой-то книге о покорении западных территорий Америки читал, что некоторые племена калифорнийских индейцев под именем Квавар подразумевали то ли верховное божество, то ли великую созидающую силу. Обрадовался, когда всплыло это воспоминание, так как в разговоре с аборигенами хотел апеллировать к Маниту, другому божеству индейцев, о котором на территориях западнее Скалистых гор, как позже узнал, никто из дикарей не имел никакого понятия.

Из числа согнанных к поселку людей выбрал трех воинов (в их косички были вплетены перья), подвел к полю боя и показал, что погибших можно забрать и хоронить. Вот тогда-то и выяснилось, что среди трупов все же разыскали семерых раненых и контуженых, но оставшихся в живых. Один из старых вождей по имени Оксолука, получивший пулевое ранение в плечо, тоже оказался жив.

Для лечения раненых, и своих и людей бывшего противника, на берег доставили корабельных полулекарей-недоучек. Увидев, что наши бойцы вертят в руках местное допотопное оружие, приказал отобрать для своей личной оружейной коллекции пару каменных томагавков, лук со стрелами и копье, а к остальному не притрагиваться и быть начеку. Нужно было видеть глаза перевязанного, едва оклемавшегося, совсем седого вождя: в них наряду со злобой светилось бесконечное удивление нашим поведением.

Тела уносили в далекую рощу, которая находилась километрах в трех от поселения. Там между деревьями на высоте примерно трех метров устраивали лежанки из тонких бревен, на которые укладывали бывших воинов, отправляя их путем вечной охоты. Главный шаман был убит, его бубен и головной убор из перьев подобрал мальчишка лет тринадцати. Он и камлал в роще до тех пор, пока солнце не спряталось в океане.

Женский плач слышался над тихой водой залива до глубокой ночи, а вой собак не давал нормально выспаться до самого рассвета. И вот утром, когда дежурное отделение бойцов пригнало с выпаса лошадей, мы опять высадились на берег и, разделившись на группы, разъехались осматривать территорию.

Решать вопросы ассимиляции аборигенов пришлось бы так или иначе, не здесь, так в другом месте. Но коли так произошло, почему бы не начать с этого племени? Посоветовавшись с отцом Герасимом, решил немного задержаться, но отпускать наших девчонок с кораблей на берег запретил категорически.

Число «четыре» священно для всех индейцев, поэтому четыре дня после побоища мы их вообще не беспокоили, а занялись исследованием окружающих земель. Краснокожие тоже занимались какими-то своими делами, но на охоту и рыбалку не ходили и поселок не покидали.

Ранним утром на пятый день пребывания, собравшись на очередную выездку, увидели перед входом в самый длинный бревенчатый дом восседавшего на циновке одинокого сгорбленного старого вождя, который держал в зубах трубку, пыхал дымом и бесстрастным взглядом провожал нашу кавалькаду. Когда мы возвращались, он сидел на том же месте, но теперь рядом с ним расположились еще четыре воина с богатыми перьевыми головными уборами, видимо, новые вожди, а также малолетний шаман.

Сидели они полукругом, оставив свободным застеленный циновками полукруг напротив себя.

– Наверное, приглашают к разговору, – кивнул отец Герасим, который стоял на берегу вместе с монахами и другими прибывшими с объезда воинами.

– Наверное, – согласился с ним. – Вообще-то я сегодня сам хотел инициировать переговоры, но, видимо, вождь оказался человеком разумным. Прошло четыре дня траура, эта страница бытия была прочитана, ее следовало перевернуть и жить дальше. В любом случае мы для них враги, но слабому с сильным враждовать накладно, и, думаю, они это понимали.

Повернулся к Данко и распорядился:

– Скажи, чтобы с «Алекто» доставили бочонок вина и большой серебряный кубок, а Фомка пускай вынесет из моей каюты одну стрелу с каменным наконечником.

Пока шлюпка плавала к флейту и обратно, успел выслушать доклады вернувшихся после осмотра окрестностей разведчиков. При этом выяснил, что в радиусе ближайших тридцати километров никаких других индейских поселений не обнаружилось. Правда, было поймано и приведено в селение еще три десятка сбежавших женщин и детей.

– Со мной пойдут отцы Герасим и Филарет, майор Полищук, капитан Ангелов и лейтенант Шкуро, – объявил, когда с корабля доставили все, что было мной указано. Заметив некоторые недоуменные взгляды, которые бросали на бывшего сержанта, добавил: – Да-да! Сегодняшним указом сержант Шкуро Александр Семенович возведен в офицерский чин и ему присвоено звание лейтенанта.

В сопровождении роты Ангелова мы направились к поселку и остановились у крайней хижины. Затем вшестером подошли к сидящим вождям и, скрестив ноги, расселись на циновках. За моей спиной на некотором отдалении остались стоять Фомка с ведерным бочонком красного вина и двое бойцов с обнаженными саблями и револьверами в руках. А метрах в пятидесяти за спинами вождей собралась огромная толпа местных жителей.

Некоторое время мы внимательно рассматривали сидящих напротив нас индейцев. Одеты они были в набедренные повязки и подвязанные к поясу кожаные легины, переходящие в мокасины, а с плеч свисали замшевые накидки с ромбическими узорами разных цветов. Сегодня их лица тоже были разрисованы, но гораздо меньше, и ритуальные узоры имели совсем другие цвета – в них преобладали белые полоски. По глазам старого вождя и мальчишки-шамана ничего нельзя было прочесть, а во взглядах других краснокожих проскакивали искорки злости, растерянности и недоумения. Но страха не было.