еле слышно закончила она и засмеялась. Сейчас уж до нее никто не доберется — ни отец, ни мать. Она выскользнула из их лап. Басанти захотелось вдруг закурить. Из кармана рубашки она достала бири и уже было собралась зажечь спичку, но вовремя спохватилась. С улицы могут увидеть свет, и тогда Дину рассердится, начнет выговаривать, зачем зажигала. Басанти отложила спички в сторону и несколько минут сидела молча. Потом ей с новой силой захотелось хоть один раз затянуться горьким дымом. «Я же в уголке сижу, и меня никто не видит, — подумала она. — Комната закрыта, кто сможет увидеть меня тут?» Басанти чиркнула спичкой и с наслаждением затянулась. Она дала спичке догореть и в слабом ее свете успела рассмотреть убранство комнаты. На палке, прикрепленной над кроватью, висели широкие белые штаны, на подоконнике стоял кувшин с длинным узким горлышком, к стене прислонен велосипед, рядом с дверью — низкая деревянная кровать. Она успела заметить даже разбросанные по полу окурки.

Сделав несколько затяжек, она погасила бири, осторожно ступая по полу, добралась до оконца, сняла с горлышка кувшина стакан и, наполнив до краев, с жадностью выпила. Как здорово, когда есть холодная вода! Она и не думала, что ей вдруг так захочется пить.

Передвигаясь почти неслышно, Басанти подошла к кровати. Присела на краешек, потом, словно испугавшись чего-то, вскочила и, опустившись на пол, оперлась спиной о ножку. Ей захотелось еще раз чиркнуть спичкой, чтобы внимательнее рассмотреть обстановку комнаты. Она сунула руку в карман, где лежали спички, но передумала и пробормотала:

— Ладно, оставим, а то еще рассердится! — Помолчав, добавила: — Меня бросил в потемках, а сам смылся куда-то!

Но на сердце у нее было светло и радостно: она любила Дину и ей нравилась эта комната, которую она рассматривала при свете спички, она ее уже считала своею. И сидеть на полу, опираясь о ножку кровати, ей тоже нравилось. У Басанти было такое ощущение, будто в душе что-то ломается и сразу же возникает нечто новое — ну точь-в-точь как у дерева: бесшумно падают вниз пожелтевшие листья и тут же прорастают зеленые побеги. Что-то, отмирая, уходит из души навсегда, что-то, неведомое раньше, пробуждается. «В комнате я приберу завтра, все перестираю, наведу чистоту», — подумала она и сонно улыбнулась.

Так и не дождавшись Дину, она уснула, переполненная захлестнувшими ее новыми чувствами.

Она проснулась, когда чьи-то руки нетерпеливо пробежали по ее телу и стали ласково гладить его.

— Кто тут? — испуганно выдохнула она и, уронив что-то в потемках, вскочила. Спросонья Басанти не сразу поняла, где она и почему вокруг такая непроглядная темнота.

— Не шуми, услышат! — прошептал ей на ухо Дину.

Узнав голос Дину, Басанти облегченно вздохнула. Она опустилась на прежнее место и, прижавшись щекой к острой коленке Дину, снова погрузилась в сон.

— Ты где так задержался? — пробормотала она.

Не отвечая, Дину крепко обнял ее. Раньше ее никто так не обнимал. Она делала слабые попытки вырваться. Когда она ходила мыть посуду, в некоторых домах хозяева, будто ненароком, тоже пытались обнять ее, и она еще долго потом ощущала над самым своим ухом тяжелое сопенье стоящего рядом человека. И бьющий в нос запах мужского пота. Если Басанти замечала устремленный на нее взгляд влажных, похотливых глаз, она вздрагивала и под любым предлогом старалась поскорее убежать. Но сейчас все было по-другому: когда Дину обнимал ее, ей было жутко и невыразимо приятно, словно она входила в теплые, ласковые волны океана, и чем глубже она погружалась, тем больше охватывала ее блаженная истома.

Неожиданно, словно очнувшись, Басанти оттолкнула Дину и вскочила.

— Вставай! Вставай!

— Что случилось?

— Вставай, говорю тебе! — настойчиво повторила девушка и, протянув в темноте руку, растрепала его волосы.

— Что случилось, Басанти?

— Можно включить свет?

— Нет, нет, что ты!

— Все равно вставай!

— Не шуми. Вдруг услышат.

— Никто не услышит. Вставай.

Держась за край кровати, Дину наконец встал.

— У тебя тут есть изваяние божества?

— Что-что?

— Изваяние божества!

— Ты что, спятила? Откуда у меня это?

— Ну, может, картинка найдется? Ну, картинка, где бог изображен?

— Что ты болтаешь, Басанти?

— Не говори так! — строго сказала Басанти. — Мы с тобой будем мужем и женой только после того, как станем рядом перед ликом всевышнего, сложим руки… вот так, лодочкой, и низко поклонимся ему. Потом мы поставим друг другу на лоб тику — знак счастья… Ну, так есть у тебя картинка, где изображен бог?

И тут вдруг Дину вспомнил, что у него в шкафу лежит настенный календарь, и на самом первом его листе — картинка с изображением Кришны. Он вытащил календарь из шкафа.

— В игрушки решила поиграть? — усмехнулся Дину.

— Это совсем не игрушки.

— А что ж еще? Разве так свадьбы справляют?

— Что это ты там вытащил?

— Календарь. Здесь изображен Кришна.

— Наконец-то! — радостно воскликнула Басанти. — А теперь выйдем.

— Это куда еще? Ты, я вижу, совсем спятила, Басанти!

— Выйдем на веранду. Да не бойся ты — ничего не случится. Все давно уже спят.

Басанти действительно будто помешалась.

— Погоди. Сначала набери из кувшина воды — прополощи рот. Я тоже прополощу.

Дину давно уже испытывал неодолимое влечение к Басанти, и с каждой минутой это чувство становилось все сильнее. В душе он проклинал причуды Басанти, но возражать ей или тем более вступать с нею в пререкания не решался. Поэтому он молча выполнял все, что она требовала.

Набрав в пригоршню воды, они сполоснули лица, а Басанти еще смочила волосы — так обычно делают бенгалки, — потом, взволнованная, медленно подошла к Дину.

— Возьми в руки картинку, где нарисован всевышний, и мы оба выйдем на веранду. Сейчас там нет ни одной живой души.

Дину взял в руки календарь, и они вышли на залитую лунным светом веранду. Еле слышно шелестели листья под легкими порывами прохладного ветерка. Оглядевшись, Басанти поставила надорванную картинку с изображением божества в нишу.

— Становись лицом к нему… вот так, — вполголоса приказала Басанти.

Криво улыбаясь, Дину стал лицом к нише.

— Сложи руки… вот так.

Дину тряхнул головой и сложил руки лодочкой.

Басанти торжественно совершала свадебный обряд, который ей не раз доводилось видеть в кинофильмах и без которого — она свято верила в это — мужчина и женщина не могут стать мужем и женой.

Неожиданно Басанти побежала в комнату и, отыскав брошенный на кровати букет, быстро вернулась, держа в руках цветы. Одну розу она подала Дину.

— Эту розу вставь мне в волосы.

Дину молча покорился.

— Одним цветком каждая женщина украшает волосы, — волнуясь, проговорила Басанти. — А два цветка в прическе бывают только у невесты. — И она вложила в руку Дину вторую розу.

Дину уже порядком надоела эта игра. Близость Басанти сводила его с ума, но он молча принял розу и осторожно вставил ей в прическу.

— Теперь красной краской проведи мне по пробору. У тебя есть красная краска?

— Ну, хватит, хватит, а то уж слишком. Пойдем в комнату.

— Не смей говорить так, стоя перед ликом всевышнего… Отныне я — твоя жена, а ты — мой муж!

Ошеломленный Дину молчал.

Поднявшись на цыпочки, Басанти осторожно приладила две розы в густую шевелюру своего избранника, потом оборвала лепестки с оставшихся роз и осыпала ими себя и Дину.

Залитое луной лицо Дину, застывшего посреди пустой веранды, было красивое и строгое, точно высеченное из мрамора. Беря его под руку и прижимаясь к нему, Басанти тихо проговорила:

— Теперь возьми мою руку и никогда больше не отпускай ее!

Эту фразу она слышала в каком-то фильме.

И подражание героиням виденных кинофильмов, и детская игра в жениха и невесту, и настоящий брачный обряд, и свойственное каждой женщине трепетное ожидание счастья — все это причудливо переплелось в только что закончившейся церемонии. На усыпанном звездами небе сияла полная луна, все вокруг, залитое ее серебристым светом, казалось удивительным и немножко таинственным.