Их взгляды встретились. Она попробовала улыбнуться, а он ответил строгим взглядом. Тогда она достала письмецо из продолговатой сумочки.

— Господин прокурор, — и подала письмецо, — я представительница парфюмерной фирмы.

— Я не занимаюсь парфюмерией.

— Это мы знаем, мой господин! Но это важно не только для нашей фирмы, но и для вас.

Виппер напряженно смотрел на протянутую руку с письмом.

— От немецкого посла, — сказала она.

— Почему же вы не пришли ко мне в департамент, мадам?

— Это опасно, господин прокурор.

— Опасно?! — удивился он, не спуская глаз с письма, но брать его не решался.

— Прочтите, господин Виппер. Его величество сам император Вильгельм Второй уполномочил нашего посла в Санкт-Петербурге…

Последние слова повлияли на прокурора. Дрожащими руками он распечатал письмо. В глазах его на мгновение потемнело, но он овладел собой.

— Здесь все написано, господин Виппер. Вы ведь немец, господин прокурор…

Он снова развернул бумагу, еще раз перечитал короткие строки, написанные на немецком языке. Закончив, выжидательно посмотрел на даму.

— Здесь написано, что остальное расскажете вы.

— Да, господин прокурор. — И женщина обернулась на дверь.

— Можете говорить, мадам, здесь никто не подслушивает.

— Нас объединяют одни и те же интересы, — начала она. — Во-первых, наша ненависть к евреям. И во-вторых — и это самое главное, — слышите, господин прокурор, самое главное: необходимо, чтобы вы, как главный обвинитель, так усложнили дело, чтобы скандал обрушился на всю Россию, втянул страну, все ее общество, в глубокую пропасть… Чтобы все другие интересы сошли на нет, тогда наш монарх сможет диктовать России свою волю.

Пауза.

— Вы поняли, господин прокурор? Вы ведь немец… — повторила женщина. — Германия этого никогда не забудет, можете быть уверены…

Слова женщины падали словно удары кувалды — тяжелые, убийственные и неожиданные слова.

«…Германия этого никогда не забудет…» — звучало в ушах прокурора.

— В нашем посольстве, — добавила она, — о вас и о вашей жизни все известно. Вы ведь немец…

Опять молчание. Женщина собралась уходить.

— Вашу руку, господин прокурор, — нежно сказала она. — Надеюсь, вам понятно, что нужно делать? Процесс буквально затопит Россию…

Женщина давно ушла, а прокурор все еще сидел в растерянности. Понемногу Виппер пришел в себя. Ему вспомнилось, как еще в детстве пастор в кирхе шептал на ухо: живешь в России, но должен помнить, что ты немец, принадлежишь к чистейшей расе — германской…

Потом и отец ему как-то сказал: «Оскар, Германия имеет наисвятейший и сильнейший гимн: „Дойчланд юбер аллес…“»

…Увидеть бы женщину, что принесла письмо. Нет ее. А письмо она забрала с собою. Он хотел бы сказать ей: он помнит, что он немец, он ненавидит Россию, ее народ, ее обычаи и ее землю…

Выступление Петровского в Государственной Думе

В тот день в Петербурге было жарко, очень жарко. Так жарко, что и дышать, казалось, было невозможно. Несмотря на то что было лишь начало июня — по старому времяисчислению двадцатое мая, — жара стояла уже несколько дней подряд. Собаки бежали с высунутыми языками, и люди остерегались их. Сотни и тысячи горожан с раннего утра искали прохлады. Даже очень занятые домашние хозяйки оставили свои дела и, забрав детей, устремились за город. В те дни в Петербурге практически приостановилась обычная жизнь, город был парализован, на обычно людных улицах редко встречались прохожие. Под палящим солнцем большой город был почти пуст, распарен, растоплен своими проспектами, улицами, парками и тысячами раскаленных домов. Все истекали потом, просто теряли силы.

Но жизнь никогда не останавливается — ни в жару, ни в холод. Город задыхался, млел, но жил.

В Таврическом дворце, где в последние дни проходили очередные заседания русского парламента — Государственной думы, сегодня продолжались дебаты. Несмотря на сильную жару, здесь, в зале заседаний, было прохладно. Депутаты, представители разветвленной русской общественности, нисколько не страдали от неимоверной жары: десятки вентиляторов, расставленных в зале и в кулуарах, приносили прохладу. И сколько бы ни горячились некоторые депутаты во время шумных дебатов, это, естественно, не отражалось на общей атмосфере зала.

Шло важное заседание: обсуждалась смета Министерства внутренних дел. Русскому правительству нужно было официально выделить из полученных от населения налогов средства на содержание полиции, жандармерии, охранки и их учреждений: тюрем, мест каторги, а также на содержание учреждений, помогающих держать в страхе и подчинении народы, населяющие Россию.

Много выступало депутатов, и правых, и левых. От так называемых либералов-кадетов выступил Родичев, от польского коло — ксендз Мациевич; выступали епископ Анатолий и другие священнослужители, которые широко были представлены в русском парламенте; а от правых — Марков-второй, без которого не проходило ни одно заседание. Где бы он ни появлялся, всюду шумел, галдел вместе с подобными ему — Пуришкевичем, Замысловским и другими.

В парламенте были представители всей страны. Бросались в глаза брожение, внутренние противоречия, рвавшие жизнь народов на куски. Представители различных групп населения спорили между собой: кто объяснялся в любви к монарху — крупнейшему помещику в стране, кто отмалчивался, не высказывая своего внутреннего недовольства, а кто открыто выступал против бесправия и говорил о нуждах беднейших слоев населения, выступал против насилия и принуждения.

При обсуждении затрат Министерства внутренних дел, как на лакмусовой бумажке, проявились настоящие настроения депутатских групп. Большинство правых групп — националисты, священнослужители, центристы, октябристы, кадеты, либералы поддерживали правительство и его требование утвердить смету министерства, призванного стоять на страже порядка в стране, угрожать тем, кто выступает против монархии и хочет свергнуть ее.

— Тюрьмы необходимо строить, — патетически воскликнул один из правых депутатов, — не только для криминальных преступников, но и для тех, кто нарушает установленный порядок, данный самим богом и его представителем на земле — благословенным государем императором Николаем Александровичем…

В большом прохладном зале наступила тишина, когда председательствующий предоставил слово епископу Анатолию. Епископ заявил, что наилучший путь приобщения народов Российской империи к русской цивилизации — это изучение в начальной школе с первого дня русского языка, а не своего родного…

Такая мысль пришлась по душе правым. Небезызвестный Пуришкевич даже встал на сиденье и начал аплодировать, выражая свой восторг. Большинство депутатов, как соратники, так и противники, уже привыкли к восторгам и рычанию Пуришкевича, к его напыщенно-вызывающему виду, к бешеным глазам маньяка, поэтому почти не глядели на него. Но он все равно свое откричал, как кукла с заводным механизмом, которая не перестает пищать, пока не кончится завод. Депутат социал-демократической фракции Думы Григорий Иванович Петровский немного волновался. Перед ним лежал полный текст предстоящего выступления, главные тезисы которого были подготовлены Владимиром Ильичем Лениным еще во время краковского совещания. Позже Ленин затребовал дополнительные материалы с места и еще сильнее сцементировал эту речь.

Постепенно депутат от рабочих начал чувствовать себя увереннее, он помнил, что вскоре председательствующий назовет его фамилию и ему надо будет выступить с достоинством. Перед ним возникли лица украинцев, белорусов, поляков, латышей, евреев, эстонцев, казахов и многих других людей, рассказывающих о своих нуждах. Все эти дополнительные материалы были отосланы Ленину, и все они нашли место в речи рабочего депутата. К тексту Ленина Петровский добавил еще некоторые факты, и речь стала полнее, ярче и убедительнее.

Петровский пробежал глазами текст. Много, слишком длинно. Может быть, сократить? Разве дадут ему столько говорить? Не дали же ему договорить, когда он выступал по вопросу о страховом законе в пользу рабочих, высмеяли тогда его требования, требования депутата от рабочих… До сих пор звенит в ушах смех правых депутатов. «Можете смеяться, господа депутаты, — думал он, — возможно, моя речь не так благозвучна и вы не сможете переварить то, о чем я буду говорить с этой высокой трибуны. Но меня сюда послала Екатеринославская губерния, я обещал своим избирателям, что расскажу сущую правду. Избиратели наказали мне: пойди и скажи о наших страданиях, не пугайся, даже если тебя захотят высмеять, режь правду-матушку, как бы ни была она горька для господ депутатов…»