— Что вы хотите этим сказать, господин Белецкий?

Шнурок, на котором держалось пенсне профессора, упал. Он подхватил шнурок правой рукой и перебросил его через ухо.

Белецкий следил за движениями Косоротова и заметил некоторую его нервозность.

— Мы считаем вас наиболее компетентным в этой области науки. Да-с. Как думаете вы, Дмитрий Петрович? — улыбнулся Белецкий.

Профессор ничего не ответил. Помолчав немного, тяжело поднялся, подошел к окну, затем опять сел и спросил:

— Так что же требуется от меня?

Белецкий выдвинул ящик своего письменного стола, достал конверт и придвинул поближе к профессору.

— Вам понятно, что мы хотим от вас?

Косоротое равнодушно смотрел на блестящие волосы Белецкого.

Помедлив, он взял конверт в руки.

— Это только аванс, господин профессор. В Киеве, куда мы командируем вас, вы получите остальное обеспечение.

Когда конверт был уже в широком нагрудном кармане профессора, Белецкий добавил:

— Мне известно, что вас ожидает высочайшая награда.

В течение длительной паузы Косоротов видел улыбающиеся губы Белецкого и немного прищуренные его глаза.

— И в течение всего процесса департамент не забудет вашей экспертизы по этому делу, да-с, да-с…

Вильгельм Второй и петербургский прокурор

Немецкий император Вильгельм Второй внимательно изучал мемуары Отто Бисмарка, читал, что-то записывал, часто останавливался, задумывался.

Теплый июньский день распростерся над аккуратно обработанным садом, где необыкновенные экзотические растения, привезенные из далеких тропиков, создавали под окнами императорского замка особую атмосферу спокойствия, уюта и удивительную прохладу.

Одно место в мемуарах Бисмарка особенно привлекало внимание немецкого императора: Бисмарк писал о том, как ему однажды привелось сопровождать царя Александра Второго на охоту в Беловежской пуще, — тогда он был прусским полномочным министром, послом при русском дворе. Случилось так, что Бисмарк отстал от царской свиты и заблудился. Это было в зимнее время, когда стояли сильные морозы. На затуманенный белый лес начали надвигаться темные сумерки. Бисмарк услышал хриплые, тревожные звуки рожков — очевидно, заблудившегося посла разыскивали. Но звуки рожков терялись в гуще леса, как оленьи рога меж ветвей, и безнадежно угасали. Неожиданно — просто чудо! — перед растерявшимся послом выросли крестьянские сани, кривые и тяжелые, с маленьким, сморщенным мужичком, который, несмотря на незначительный рост, обладал мощным голосом.

— Что случилось, барин, чего ты так испугался? — Маленький человечек разглядывал Бисмарка.

— Ты слышишь, — обрадованный Бисмарк начал объяснять крестьянину на ломаном русско-польском языке, — этот рожок далеко-далеко зовет меня.

— Понятно. Садись, барин, в сани.

— Данке шён, — бросил высокопоставленный барин и упал в сани.

Медленно, переваливаясь в санях с боку на бок, оба — крестьянин и прусский министр — ехали по ледовым ухабам и огромным сугробам. И каждый раз, когда лошаденка поскальзывалась, припадая на одну хромую ногу, и сани с высокопоставленным пассажиром подбрасывало, крестьянин хладнокровно говорил: «Ничего, барин!»— и подгонял слабую, продрогшую лошаденку каким-то странным кнутом, который скорее подошел бы для гусей. И снова ухабы и снежные горы, снова качаются сани, и полуокоченевший голос: «Ничего, барин!», который слышался словно издалека, наводил еще больше тоски и страха на прусского посла…

Этот эпизод, судя по тому, какими красками он его описал, очевидно, врезался в память, глубоко запал в сознание Бисмарка. Читая, Вильгельм ощутил страх. Особый страх, когда в сознании отдается: «Берегись русского „ничего“! Это слово может пробить все крепости и все военные стены. Берегись!»

Вильгельм поднялся, прошелся по роскошному светлому кабинету, выглянул из окна в сад, а слова «берегись русского „ничего“» все крутились у него в голове. Чтобы избавиться от навязчивых мыслей, он позвонил, и тотчас же вошел камердинер — высокий человек с необыкновенно большой бородой, расчесанной на густые белые половины, и лицо у него было белое, вытянутое.

— Немедленно позови ко мне… — Вильгельм велел позвать одного из тех, кто занимался у него русскими делами.

— Что случилось, ваше величество? — спросил вызванный придворный.

— Граф… какие новости в России?

— Ваше величество, я вам уже докладывал. Готовится большой процесс.

— Большой процесс. А что за процесс?

— Ритуальный, Россия отдает ему много сил. Империя погрязнет в нем, как в помоях.

— Очень хорошо. Это нам и нужно…

Граф был счастлив, что угодил своему императору. Последнее время Вильгельм был беспокоен, просил подготовить для него сведения об экономическом потенциале России, главное — о материальных возможностях страны.

— Ах да, ваше величество, чуть не забыл: прокурором на процессе назначен Оскар Виппер…

— Виппер?.. — Вильгельм еще шире раскрыл большие глаза.

— Ваше величество, он ведь немец, этот Виппер.

— Великолепно, великолепно, мой любезный граф.

Вильгельм подкрутил свои знаменитые усы, которые так часто изображали фотографы и карикатуристы всего мира. Довольный, он положил руку на плечо графа и заговорил с подъемом:

— Вы мне как-то рассказывали, граф, о нашем бессмертном короле Фридрихе Великом, который в войне против России у крепости… Ах да, я давно хотел у вас спросить, вы читали когда-нибудь вот эти… — он нарочно поднял вверх книгу, чтобы граф увидел, что именно он держит в руках, — вот эти мемуары князя Отто Бисмарка, где очень удачно сказано о России. Никогда не читали? Каждый немец должен их прочитать. А я… — император помолчал, сверкнул большими жестокими глазами, — мой друг в Петербурге… Ники, не знает, что я готовлю для него, он спит спокойно… — Вильгельм рассмеялся приглушенным смехом, закрывая рот большой волосатой рукой. — Он спит спокойно возле своей Алисы… — Вильгельм рассмеялся так, что слезы брызнули из глаз. — Я говорю, граф, что мой друг, всероссийский император Николай Второй… Заметьте, прошу вас, граф, тоже «второй» — хороший для меня признак. Я говорю, Ники не подозревает, что я думаю теперь о нем. Как вы думаете, граф, где он сейчас находится? Я предполагаю, что в Крыму, в Ливадии…

Граф, конечно, не смел перебивать императора, у которого слова сегодня так легко лились из уст, совсем не так, как всегда. Вообще-то император был молчалив. Он никогда не решал какие-либо вопросы, не посоветовавшись со своими консультантами. А сегодня он такой энергичный и решительный. Не иначе, думает граф, какая-то хорошая мысль пришла ему на ум, и это воодушевляет его.

— Где вы сегодня обедаете? — неожиданно спросил император.

— Где? — граф не знал, что ответить.

— Да, где? Почему так долго думаете? Вообще вы обедаете или такого не бывает в вашей жизни, граф?

Граф покраснел до ушей. Что-то пробормотал, потом произнес решительно:

— Ваше величество, я сегодня не обедаю.

— Вы настолько бедны, мой милый граф?.. — рассмеялся Вильгельм.

— Нет, не то, ваше величество…

— Я приглашаю вас сегодня к моему столу, дорогой граф.

— Счастлив, ваше величество. Такая честь для меня. Я счастлив…

Вильгельм велел графу немедленно связаться с немецким послом в Санкт-Петербурге. Но осторожно…

— Поняли, мой милый граф? — добавил он.

Да, граф, несомненно, очень хорошо понял своего императора.

Ухмыляясь, Вильгельм разгладил усы. Его подчиненный не посмел засмеяться, поэтому прикрыл рот большой ладонью.

Через несколько дней после беседы немецкого императора с графом в дверь одного дома на Итальянской улице столицы Российской империи, где проживал помощник прокурора Петербургской судебной палаты Оскар Юрьевич Виппер, постучалась скромно одетая женщина. Служанка впустила ее и провела в кабинет Виппера. Вскоре появился и сам хозяин. Через большие стекла очков он внимательно посмотрел водянистыми глазами на молодую даму.