Дуна-Вече, октябрь 1842 г.

НА ПИРШЕСТВЕ ПО СЛУЧАЮ УБОЯ СВИНЬИ

Уши и рты… Тишина. Слушайте! Провозглашаю глагол: Кушайте! Пусть и на небесах Слушают, Как на земле свинью Кушают! Пусть будет наша жизнь Мирная Длинной, как колбаса Жирная. Глянь на нас, рок, так Сладостно, Как мы глядим на гуляш Радостно! Пусть потечет с высот Мир на нас, Как в эту кашу вот Жир сейчас! Если же явится Смерть Дерзкая Праздновать тризну свою Мерзкую - Тесно набьемся мы В мир иной, Словно в кишку колбасы Жир свиной! Секеш-Фейервар,

18 ноября 1842 г.

ВОЛЧЬЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

«Эй, друг, ты жрал – в крови клыки и пасть. А нам судьба от голода пропасть. Вихрь табуном воздушных жеребцов Над пуштой мчится. Мрак зимы суров. Здесь не видать ни одного следа. Так где же пировал ты и когда?» Так волки волку ночью говорят, Когда приходит в стаю он назад. А волка голод больше не томит. А он волкам любезно говорит: «Есть в снежной пуште хижина одна, Пастух живет в ней и его жена. А сзади хижины там стойло есть, В нем блеют овцы… много их, не счесть. Бродили ночью около жилья Один какой-то господин и я. Овечку я хотел схватить одну, Он – пастуха высматривал жену. Вот так овцы и не отведал я, Но… съел того, кто бродит вкруг жилья.

Кечкемет, январь 1843 г.

КЛИН КЛИНОМ…

Ох, спина болит и ноет. Ох, болит! Я вчера в саду соседнем Был избит. Набалдашником тяжелым Что есть сил Наш сосед меня за груши Колотил. Но зачем же на деревьях Каждый год Поспевает этот сочный, Сладкий плод? Я считал: его недаром Создал бог, И от груши отказаться Я не мог. Сам не помню, как сорвался Я с плетня. Печень с почками столкнулась У меня. А сосед меня сграбастал И опять Начал пыль своею тростью Выбивать. «Вот тебе,- сказал: он,- груша. Получай! Вот тебе вторая, третья, Шалопай!» Столько груш я на деревьях Не видал, Сколько он своею тростью Насчитал. Это видел только с неба Лунный луч. Но луна накрылась шалью Черных туч. Видя все, что я в тот вечер Перенес, Пролила она немало Крупных слез. Он с ума сошел от злости, Мой злодей. С каждым разом бил он тростью Все сильней. Он смычком своим работал, Как скрипач. Только скрипка издавала Громкий плач. Отомщу же я соседу - Скрипачу. За побои я с лихвою Заплачу. Не топите вы осиной Вашу печь - Может искрами полено Вас обжечь. Я заметил, что частенько Вечерком Вы приходите под окна К нам тайком. У меня в глазу заноза Вам видна,- У себя же вам не видно И бревна! Запрещаете вы грушу Мне сорвать,- Сами ж ходите под окна Воровать. Мне вы грозно говорите: «Не воруй!» - А у тети вы крадете Поцелуй. Пусть за Библией зевает Наша мать, Буду в оба я за вами Наблюдать. И при первом поцелуе В час ночной Вас водою окачу я Ледяной!

Пуста-Палота, апрель 1843 г.

МОЯ НЕВЕСТА

Ожидаю в нетерпенье: Скоро ль, скоро ль, боже мой, Сядет на мои колени Та, кто мне дана судьбой? Кто же это, кто такая Нареченная моя,- Вот о чем хочу узнать я, Вот о чем гадаю я! Белокура, чернокудра, Невесома иль полна, Черноглаза, синеока - Как-то выглядит она? Синие глаза? Прекрасно! Черны очи? Соглашусь! Ну, а если с обаяньем Доброта войдет в союз… Вот такую дай мне, боже! И не важно – будь она Бледнолица иль румяна, Белокура иль черна!

Пожонь, май 1843 г.

ИЗДАЛЁКА

Скромный домик, домик у Дуная… Я о нем мечтаю, вспоминаю, Что ни ночь, мне домик этот снится,- И в слезах, в слезах мои ресницы! Там и жить бы до скончанья века, Но мечты уносят человека, Будто крылья сокола, высоко… Домик мой и мать моя – далеко! Матушку целуя на прощанье, Я зажег в груди у ней страданье. Не могла залить мучений пламя Ледяными росами – слезами. Если б сил у матушки хватило, Так она меня б не отпустила, Да и сам бы я решил остаться, Если б мог в грядущем разобраться. Манит жизнь в лучах звезды рассветной. Будто сад волшебный, сад заветный. И поймешь уже гораздо позже - Жизнь на дебри дикие похожа! Озарен я был надежды светом… Да уж что там толковать об этом,- Странствуя по жизненной дороге, О шипы я окровавил ноги. Вы, друзья, на родину спешите. Матушку мою вы навестите! Не пройдите мимо, повидайте, От меня поклон ей передайте. Ей скажите: пусть она не плачет, Сыну, мол, сопутствует удача… …Знала б, как мои страданья тяжки, Сердце бы разбилось у бедняжки.