Салонта, начало июня 1847 г.

ДОРОГОЮ…

Дорогою – пустынные места. Ни деревца, ни травки, ни куста, Где б даль перекликалась с соловьем. Пустынные места в пути моем. И темный вечер в облака одет, И кажется, что звезд на свете нет. Но вот я карих глаз припомнил взгляд - И ожил я, и я дороге рад, И будто все другое, не узнать,- Мерещится такая благодать. И будто вдоль дорожной колеи Цветущие кусты и соловьи, И небо за чертой земных борозд Полно бесчисленных огромных звезд.

Кёрёш-Ладань, 10 июня 1847 г.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО АЛФЕЛЬДУ

Да, нечего сказать, поездка! Навис и давит небосвод, За шляпу туча задевает, Как из ведра за шею льет. Чтоб шубы не мочить, я отдал Ее за четверть табака. Я вымок до последней нитки И превращаюсь в судака. Что за дорога, право! Едем По черной и густой квашне, Вполне готовой для печенья Ржаного хлеба сатане. Да не стегай коней, извозчик! Ведь не теряю я надежд, Что до пришествия второго Мы все-таки приедем в Пешт. Я, Алфельд, так тебя прославил, И мне в награду этот мрак? Быть может, эта грязь и ливень Твоей признательности знак? Ты тянешься руками грязи К ободьям вязнущих колес, Чтобы обнять их на прощанье И окатить потоком слез? Я тронут, Алфельд, что разлука Тебе тоскою душу ест И что в уныние такое Тебя приводит мой отъезд. Но я бы радовался больше, Когда бы ты от слез не вспух, Цеплялся меньше за колеса И сдержан был со мной и сух.

Мезё-Тур, 11 июня 1847 г.

ЛЮБЛЮ ЛИ Я ТЕБЯ?

«Люблю ли я тебя?» Справляйся И спрашивай,- ответ мой прям: «Люблю». Но как люблю, насколько, Я этого не знаю сам. Озер нагорных глубина Без измерения ясна. Я вправе был бы дать присягу, Что мысль любая, шаг любой И каждое биенье сердца Наполнены одной тобой, И светоч верности моей За гробом вспыхнет не слабей. Я б мог предать себя проклятью В том случае, когда б на миг Тебя забыть был в состоянье, Благословенье глаз моих! Пусть буду громом я убит! Пусть молния меня спалит! Но горе тем, кто верен слову Из робкой верности божбе. И без взывания к святыням Я всю тебя ношу в себе. Мне радость наполняет грудь, Как своды неба Млечный Путь. Что верен я тебе навеки, В том нет заслуги никакой, Ведь тот, кого ты полюбила, Не может думать о другой; Земля не сманит уж таких, Кто неба самого достиг.

Пешт, июнь 1847 г.

ПРОЩАЛЬНАЯ ЧАША

Минувшее, в последний раз вставай! В последний раз пусть плещет через край Вино и радость молодая наша. Да, наш венок теряет лепесток. Я – этот лепесток, а вы – венок. Так пусть прощальной будет эта чаша. Все то, о чем просил я долго рок, Он дал мне наконец, и близок срок Моей женитьбы. Что на свете краше? Меня везде житейский вихрь носил, Но наконец я к пристани приплыл. Так пусть прощальной будет эта чаша. Не стану сердце я лечить вином, Когда, как прежде, заведутся в нем Змееныши печали и запляшут. Смуглянка на губах несет мне мед, И я целую этот милый рот… Так пусть прощальной будет эта чаша. До вечера останусь с вами я, Так наливайте мне полней, друзья, Пока светло. Я пью здоровье ваше! Да, завтра я уеду в край чужой, Лишь стул мой здесь останется пустой. Так пусть прощальной будет эта чаша. Я вас настолько искренне люблю, Что тот же самый путь и вам сулю. Жена – она земли и неба краше. Так пусть господь пошлет вам благодать, Чтоб каждый мог и в свой черед сказать: Пускай прощальной будет эта чаша.

Пешт, июнь 1847 г.

ЗНАМЕНИТАЯ КРАСАВИЦА

Лишь о ней гремит молва, Песни в честь ее поются. Чуть посмотришь на нее – Набекрень мозги свернутся. Бросит свой товар купец, И скупой – червонцев груду, И стихи свои – поэт, Чтоб за ней ходить повсюду. Царь отдаст венец и трон, Чтоб назвать ее своею; Солнце бросит небеса И, как тень, пойдет за нею. Под лучами глаз ее Мертвый к жизни возвратится, И голодный станет сыт, И недужный исцелится. Словом, звон пошел о ней, Прямо стало мне досадно! «Что тут делать?» -думал я И сказал: «Посмотрим, ладно!» Ну и что же, посмотрел! Глупый мир, себе ты верен. В красоте ты смыслишь, мир, Сколько наш покойный мерин. Слов нет, слов нет, хороша, Только, господи помилуй! Что тут славить, если в ней Сходства нет с моею милой!