НУ, НЕ ЗНАЮ, ЧТО МНЕ НЫНЧЕ ДЕЛАТЬ?

Ну, не знаю, что мне нынче делать? Что за жажда мною овладела! Выпил бы вино во всей стране я И еще возжаждал бы сильнее. Чудо сотвори, господь, такое: Сделай Тису винною рекою,- Я в Дунай тогда бы превратился, Чтоб влилась в меня вся эта Тиса!

Токай, февраль 1844 г.

НЕУДАВШИЙСЯ ЗАМЫСЕЛ

Всю дорогу к дому думал: «Что скажу я маме? Ведь ее, мою родную, Не видал годами. И какое слово дружбы Вымолвлю сначала - Ей, которая мне люльку По ночам качала?» Сколько выдумок отличных В голове сменялось! И казалось – время медлит, Хоть телега мчалась. Я вошел. Навстречу мама! Не сказав ни слова, Я повис, как плод на ветке Дерева родного.

Дуна-Вече, апрель 1844 г.

ПОБЫВКА У СВОИХ

С отцом мы выпивали, В ударе был отец. Храпи его и дале, Как до сих пор, творец! За много лет скитаний Я не видал родни. Отца, сверх ожиданий, Скрутили эти дни. Поговорили вволю, Пред тем как спать залечь, И об актерской доле Зашла при этом речь. Бельмо в глазу отцовом Такое ремесло,- Мне с ним под отчим кровом Опять не повезло. «Житье ль в бродячей труппе На должности шута?» Я слушал, лоб насупя, Не открывая рта. «Смотри, как щеки впали. И будет хуже впредь. Твои сальто-мортале Не прочь я посмотреть». С улыбкою любезной Внимая знатоку, Я знал, что бесполезно Перечить старику. Потом, чтоб кончить споры, Стихи я произнес. Твердя мне: «Вот умора!» – Он хохотал до слез. Старик не в восхищенье, Что сын поэт. Добряк Невыгодного мненья О племени писак. Я на него не злился. Не надо забывать: Он в жизни лишь учился Скотину свежевать. Когда вино во фляге Понизилось до дна, Я бросился к бумаге, А он в объятья сна. Тогда вопросов кучу Мне предложила мать. Я понял, что не случай Мне в эту ночь писать. Носил печать заботы Предмет ее бесед. Я ей с большой охотой На все давал ответ. И, сидя перед нею, Я видел – нет нежней И любящих сильнее На свете матерей.

Дуна-Вече, апрель 1844 г.

СТРАШНОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ

Душа рыдает… Почему? Внимает горю моему! Ведь вам же не понять,- о нет! - Что должен испытать поэт, Коль говорят: «Он – виршеплет, К нему признанье не придет!» Мне это выслушать пришлось - И сердце не разорвалось. И вот что главное: за вас Расплачиваюсь я сейчас, О вы, застольные мои, Вы, песни вольные мои! А я-то думал… верил я, Что всем любезна песнь моя И рукоплещут мне уже Михай Витез и Беранже, А с ними и Анакреон С галерки славы… Даже он В восторге вскакивает там И, песни, рукоплещет вам. И с фееричной высоты Вы сверзились, мои мечты. Аминь! Попал я в западню! На грудь я голову склоню И, коль судьбой так решено,- Не буду воспевать вино, Не буду я его хвалить, А буду прямо в глотку лить!

Пешт, апрель 1844 г.

ТО НЕ В МОРЕ – В НЕБЕ МЕСЯЦ ПЛЫЛ…

То не в море – в небе месяц плыл блестящий, То разбойник плакал, схоронившись в чаще. То на темных травах не роса густая,- То большие слезы падали, сияя. Он твердил, склонившись к топору стальному. «Для чего я делу предался дурному? Мать моя родная мне добра желала,- Что ж ее советам сердце не внимало? Я ее покинул и попал к бродягам И шатался с ними по глухим оврагам. И с тех пор поныне я живу позорно – Путников безвинных граблю ночью черной. И под кров родимый я бы возвратился, Да нельзя вернуться: дом наш развалился, Мать давно в могиле; и стоит высоко Виселица в небе, видная далеко».

Пешт, апрель 1844 г.

ЗАРИЛАСЬ ШИНКАРКА НА БЕТЯРА…

Зарилась шинкарка на бетяра, Да была она ему не пара,- Доченьку приемную шинкарки, Вот кого бы взял бетяр в бетярки! Тут шинкарку ревность одолела: Девочку она не пожалела, Выгнала раздетой и разутой, А зима была жестокой, лютой! Много ль сил у бедной сиротинки? Побрела, замерзла на тропинке. А бетяр узнал все после срока. …И казнил шинкарку он жестоко. Был и он повешен палачами, Помирал он вовсе без печали,- Жизнь ему без девушки-красотки Табаку не стоила щепотки!