14

Как муж с женой они остались. Соединил их не священник – Любовь и бог соединили. Они не повторили клятву Быть верными друг другу. Клятва Там, в глубине их душ, осталась, Где оставаться и должна Нетронутой, неизреченной И чистой, как звезда, которой Дыханье даже не коснулось… Дни счастья шли, и шли недели. И мир не ведал, Что было с ними. Они не знали, Что было в мире И существует ли он даже. Но, наконец, заговорила Душа Сильвестра и сурово Спросила: «Не пора ль проснуться? Не для себя, а для других ты Живешь на свете. Неужели Забыл ты о своем призванье? Вставай же и берись за дело!» А вместе с тем еще суровей Сказал забот домашних голос: «Берись за дело, а иначе Придется голодать обоим, А вскоре и троим, пожалуй!» И за перо тогда он взялся, И написал достойно, вольно Все, что душа ему сказала, И труд к редактору понес. И тот прочел и так ответил: «Вы, сударь, человек великий, Но и безумец вы великий! Величье ваше в том, что славный Вы написали труд! Наверно – Руссо не написал бы лучше! Но вы безумец потому, что Воображаете, что это Вы ухитритесь напечатать. Вы не слыхали О цензуре? Поймите, что это такое! Я, сударь мой, сравню цензуру С такой чертовской молотилкой, В которую снопы бросаем, Чтоб вымолачивала правду Она, как зерна, и пустую Солому только возвращала Для жвачки публике почтенной. Неправда? Испытайте сами! За зернышко малейшей правды, Оставшееся в той соломе, Согласен проглотить я пулю! И если нет у вас желанья Попасть в такую молотилку, То сейте, сударь, не пшеницу, А хмель и прочие дурманы! Все это можете подать вы Хоть целиком. Скажу я больше – За это наградят вас щедро!» Домой пришел он оглушенный, Как будто головой о стенку Он стукнулся… Решил он: ладно! Напишет мягко он, смиренно… Так гладко, что рука цензуры Скользнет по бархатным страницам. Но только, книгу переделав, Заметил он: еще вольнее И много горше книга стала. И много раз писал он снова И разрывал, прекрасно видя, Что он идет не той дорогой… И наконец он убедился: Все то, что годно для печати, Учить людей, увы, не может, А то, что годно для ученья,- Не может выйти из печати. «Ужасно! – закричал он.- Значит, Нет способа, чтоб мир услышал Мои слова! Итак, я должен Гасить в себе душевный пламень, Которым мог бы мир поджечь! Как видно, тот душевный пламень Меня пожрет! Нет! Жить я должен! Но где ж возьму на это денег? Иль мне от принципа отречься И, изменив ему, святому, Покорно присоединиться Ко всяким этим негодяям, Обманщикам людского рода? Нет! Лучше с голода подохну, Уж лучше так я жизнь окончу, Как начал – буду красть и клянчить,- Чем напишу одну хоть букву, Которая б не изливалась Из чистого истока духа! Нет! Не набью фальшивой марки На помысел, пусть самый малый! О помыслы мои! Бог с вами! Как узники вы в каземате! Пусть будет гробом и темницей Для вас мой ум! Нет! Так не будет. Не допущу, чтоб вы погибли! Настанет день, настать он должен, Когда раскроются темницы И вы всю землю обойдете, Тепло и свет неся с собою, Как солнца летнего лучи!» Так Отдых дал своим он мыслям, А чтобы не лишиться хлеба - Чужих творений перепиской Он занялся. О, труд тяжелый! Ведь и с работой дровосека Он не сравнится! С утра работая до ночи, Нередко видел переписчик При свете лампы, Как ночь проходит И новый день сменяет ночь. Но этот день был так же беден, И на окне узор мороза Был все затейливей и ярче, И даже замерзали слезы В глазах у женщины, но все же Ее любовь не остывала. Л годы шли. И год за годом Росла семья. Их стало трое, И четверо. И четверилась Нужда в мансарде поднебесной, Где стены дождь исполосатил, Где сырость порождала плесень, Где на кровати спало трое, А на полу, у изголовья, Спал на соломенной подстилке Глава семьи… Лучи рассвета Ложились на чело Сильвестра, Как золотой венец, Как теплый, Блестящий божий поцелуй.

15

Вот пробуждается семейство. Сначала – муж, хоть спал всех меньше, Затем – жена и старший мальчик. А младший? Все еще он спит. Каким он сном заснул глубоким! На цыпочках все ходят тихо И разговаривают тихо - Пусть спит младенец. Пусть он спит! Родители и добрый братец, Оставьте этот тихий шепот! Теперь гремите, грохочите - Младенец не услышит вас! Ведь мертвые не слышат шума… Ведь с голоду ребенок умер! Что может чувствовать родитель, Что может испытать отец, Увидев, что ребенок умер, Особенно – когда он умер От голода?! Когда б господь Влил в руку мне всю силу правой Руки своей, едва ли все же Я мог бы описать мученья, Которые когтей мильоном Тут в сердце женское впились! О, дайте ей, Припавши к тельцу, О, дайте плакать, плакать, плакать, Бросать из самых глубочайших Водоворотов лютых мук В недостижимый лик господень Весь гнев души, все богохульства! Не трогайте в священном буйстве Безумно бьющуюся мать! Мужчина в молчаливом горе Склонился над младенцем мертвым, А впрочем, может быть, он даже И радовался, что ребенок Страдать уже не будет больше. А старший брат, на братца глядя, Подумал, что, пожалуй, скоро И он таким же точно станет – Холодным, белым, неподвижным… Что ж! Мертвых голод не томит! Часы текли. Хоть тихо-тихо, Но все ж текли. И без сознанья Мать, словно мертвая, упала На дитятко своих несчастий. И вот на сердце стало легче, И вздыбленные волны духа Не штурмовали больше неба, А только тихо колыхались, Как будто на ветру колосья… Взяв сына мертвого в объятья, Качала мать его, как прежде, И что-то говорила, пела, Как шелестят во мраке зимнем Лесные ветви. «Спи, малышка, Мой младенец! Расскажи мне, Что приснилось? Верно, видишь Сон хороший! Спишь еще ты Не в объятьях У земли, А мать качает, Мать качает, обнимает! Спи, Прекрасный мой ребенок, Белый цветик, Белый лучик! Спи, Пока ты не проглочен Матерью - Землею черной! Небеса Закат целует, Он целует их, Румянит. Я лицо твое целую - Не горит на нем румянец! Ты не хочешь улыбнуться, Прежде чем со мной расстаться! О душа моя и сердце, Почему же ты не хочешь? На погосте Снежный холмик, Белый крестик - Спи, мой мальчик. Над могилой Я склонилась, И не дождик - Слезы льются. Тише вы, Акаций ветви! Со своим безмолвным сыном Говорю я На погосте, Мы беседуем, Молчите! Не болит твоя головка? А не ноет ли сердечко? Под землей тебе не тяжко? Для тебя что, мальчик, мягче – Руки матери иль гробик? Спи, мой голубь! Доброй ночи! Об одном тебя прошу я: Чтобы я тебе приснилась, Чтоб всегда мы были вместе!» Качая мертвого ребенка, Мать задремала. И пока Она спала, отец гадал, На что он купит гроб ребенку? И чем заплатит за могилу? Ведь денег нет! И в комнате он огляделся: Быть может, что-нибудь найдется Такое, что продать удастся? Нет! Ничего! Но от какой ужасной мысли Вдруг побледнел и задрожал он? Чтоб голым в землю Не лег младенец, Продать сокровище придется, Которое хранил он пуще Зеницы ока,- Вот этот перстень обручальный, Который с пальца не сумела Сорвать Нужда! Он поседел от этой мысли, Но – что поделать? Снимая с пальца этот перстень, Почувствовал он боль такую, Как будто с сердцем расстается И будто рубит пополам он Все то, что есть, и то, что было, И будто мост он разрушает, Что зиму связывал с весною, И будто лестница сломалась, С земли ведущая на небо… Но, значит, так уж надо было, Чтоб в землю голым Не лег младенец. Его красиво хоронили, Был крепок гробик деревянный, А саван соткан был из шелка. Велик был камень над могилкой. Недешево был продан перстень, И все пошло на погребенье – Душа отца не допустила, Чтоб был истрачен Даже грошик На хлеб насущный, Хоть в нем нужда была огромна. Но в яд бы превратилась пища И отравила бы Сильвестра, А жить ему еще хотелось!