нашел Василия Андреевича в постеле очень больным. Домашние его все были

погружены в печаль; какое-то мрачное предчувствие лежало безотчетно на

сердцах всех. Супруга его наперед предварила меня, что он раздумывает теперь

принять Св. Тайны, надеясь в Петровский пост4 исполнить это святое дело со

всем благоговением и рассчитывая особенно на радость, ожидавшую его тогда в

семейном кругу5. В этот день, так как уже было довольно поздно, я не мог его

видеть.

На другой день, в 11 часу утра, я вошел к нему в спальню. Его первые

слова были: "Ну, теперь нечего делать, надо отложить. Вы видите, в каком я

положении... совсем разбитый... в голове не клеится ни одна мысль... как же таким

явиться перед Ним?" Произнося эти слова, он постоянно хватал себя за голову,

как будто действительно его мысли не клеились в ней. Выслушав его, я отвечал:

"Но что бы вы сказали теперь, если бы сам Господь захотел прийти к вам? Разве

отвечали бы Ему, что вас нет дома?" Вместо ответа он заплакал. "В святом

таинстве, -- продолжал я, -- надо различать две стороны: раз человек приходит к

И. Христу, ища покаянного душою примирения с ним; в другой раз Он Сам

приходит к человеку и требует только отворить Ему двери сердца". -- "Так

приведите мне Его, этого святого Гостя", -- проговорил он сквозь слезы. Подошла

его супруга. Он взял ее за руку и значительно, с расстановкою говорил ей: "Вот он

(указывая на меня), как полномоченный от Бога, хочет привести ко мне Господа,

ко мне, недостойному. Как я буду счастлив иметь Его в себе!" Я обещал на другой

день приготовить его детей исповедью и причастить их вместе с ним у его

кровати. Здесь он начал мне говорить, как он учил детей своих по изобретенным

им таблицам. Потребовал самые таблицы; но руки его были слабы, напряжение

мысли затрудняло его. Я успел уговорить его оставить это до будущего времени.

"Да, -- говорил он, -- вы должны будете приехать ко мне. Мне очень нужно видеть

вас у себя недели две-три". В это время вошла снова его супруга и стала его

упрашивать, чтобы он успокоился и не говорил так много. Но он с приметною

досадою отвечал: "Ах, мой друг, что ты так заботишься об этом (указывая на тело

свое) бренном трупе? Душа наша важнее всего". Однако я поспешил его оставить

и, осведомившись вечером, узнал, что он был потом в бреду и забытьи.

9/21 апреля, в среду, после исповеди детей, я являюсь к нему, чтобы

приготовить его к принятию Св. Тайн. Он встретил меня словами: "Вчера меня

мучила мысль: как чудовище, не хочет отойти от моей кровати; точно дубиной

разбивает душу. Это -- дьявольское искушение, idée fixe {навязчивая идея (фр.).},

которая нас сводит с ума, -- мысль: что будет с детьми моими, с женою моею

после меня!" Я напомнил ему веру в Промысел Божий, милость к нему государя,

его заслуги престолу и отечеству. "Да, -- отвечал он, -- это убеждение есть".

Слезы докончили его исповедь. "Жизнь, все жизнь, -- продолжал он как бы про

себя, -- исполненная пустоты". Наконец я ввел к нему детей его. Он вместе с ними

прочитал Молитву Господню и исповедание перед причащением. Причастились

дети, принял и он причащение. Тотчас же в нем заметна стала перемена. Он

умилился, подозвал детей и сквозь слезы стал говорить им: "Дети мои, дети! Вот

Бог был с нами! Он Сам пришел к нам! Он в нас теперь! радуйтесь, мои милые!"

Он очень был встревожен умилением; я поспешил его оставить; затем он уснул

спокойно.

10/22 апреля, в четверг, поутру, я вошел к нему, и на вопрос мой о его

здоровье он отвечал: "Вчера и сегодня мне легко на душе. Это блаженство

принять в себе Бога, сделаться членом Бого-семейства... Мысль радостная,

блаженная! Но не станем ею восхищаться. Это не игрушка! Она должна

оставаться, как сокровище, в нас". Потом он просил меня приехать в июне или

даже в мае. Я обещался приехать как можно скорее. Спустя несколько часов я еще

раз зашел к нему. "Вы на пути, -- сказал он мне, -- какое счастье идти куда

захочешь, ехать куда надо. Не умеешь ценить этого счастия, когда оно есть;

понимаешь его только тогда, когда нет его. Мне бы хотелось (продолжал он),

чтобы вы знали, что после меня останется. Я написал поэму; она еще не кончена;

я писал ее, слепой, нынешнюю зиму. Это "Странствующий жид", в христианском

смысле. В ней заключены последние мысли моей жизни. Это моя лебединая

песнь. Я бы хотел, чтобы она вошла в свет после меня. Пусть она пойдет в казну

детей моих. Я начинал было переводить ее, диктуя сам, по-немецки. Но Кернер6

берется перевести ее по-немецки в стихах. Пусть ее переделывает по-своему,

пусть прибавляет, -- но мысль мою он поймет. Я бы желал, чтобы вы знали и мою

методу учения по таблицам. Я испробовал ее над детьми моими. Воображение их

так сильно было приковано к событию, что они плакали, когда я рассказывал им

последнюю вечерю Господа, его Гефсиманскую молитву. Но вы приедьте ко мне,

и тогда я покажу вам эту методу в подробности".

Перед самым отъездом моим он еще раз прислал за мною. Я вошел. Он в

одной руке держал лист бумаги, в другой -- карандаш. "Я хочу писать к государю,

-- говорил он, обратясь ко мне. -- Василий (позвал он человека), мы с тобою будем

работать ночью. Теперь еще рано. Который час?" -- "Три часа", -- отвечали ему.

"Как идет время!" Потом, обратившись ко мне, он начал говорить: "Я смерти не

боюсь. Я готов схоронить жену, детей. Я знаю, что я их отдал Богу. Но думать,

что ты сам уходишь, а их оставляешь чувствовать одиночество, -- вот что

больно!" Потом, помолчав, продолжал: "Но зачем я задерживаю вас такими

скучными мыслями! Мне надо устроить дела мои. У меня все разбросано, в

беспорядке. Верно, оставить все жене, привести в порядок. Мне уже нельзя; вы

видите, в каком я положении!" При прощанье он пожал мне руку и сказал:

"Прощайте!.. Бог знает, увидимся ли еще". Я было возразил против этого

надеждою, но он отвечал: "Ах! Как часто и я отходил так от одра друзей моих и

уже больше их не видал!.. Бог с вами! Благодарю вас за эти три дня, в которые вы

мне принесли столько радости". Я вышел.

12/24 апреля я был в Карлсруэ у И. П. Озерова. По причащении детей его,

я готовился уже отправиться обратно в Стутгардт, как приходит известие, что В.

А. Жуковский скончался в ночь с пятницы на субботу в 1 ч. и 37 минут

пополуночи. Вслед за тем получил и я письмо от человека, находившегося

неотлучно при покойнике до самой последней минуты. Он извещал меня, что еще

в пятницу вечером никто не мог думать, что наш почтенный старец так скоро

кончит жизнь свою. В час пополудни мы отправились вместе с г. Озеровым в

Баден; с нами вместе прибыл из Франкфурта старик Рейтерн, безрукий воин

русской службы, которому не суждено было принять последний вздох своего

друга и зятя. Вошед в комнату, где лежал представльшийся еще в кровати,

обставленный кругом цветами и обвитый большою гирляндою из неувядаемой

зелени, я думал видеть более усталого певца, тихим сном покоившегося на

лаврах, нежели обыкновенного мертвеца. Кротость и спокойствие, сиявшие на

лице его, ясно свидетельствовали о той тихой кончине, какую ему послал Бог. Из

рассказов того же человека я узнал, что он с пятницы на субботу к вечеру был

больше в забытьи; однако узнал и жену, и детей своих; к ночи же уснул и спал

самым покойным сном, пока в половине второго часа пополуночи два последние

вздоха, отличавшиеся от обыкновенного дыхания спящего человека только тем,