литературе нашей предшествовавшего периода. Другая черта послужит

дополнением к характеристике Гоголя. Этот необыкновенный писатель и

неразгаданный человек, изумивший современников неистощимостью тончайшего

анализа в произведениях своих, иногда до такой степени был на себя не похож,

что трудно приложить к одному и тому же лицу эти две крайности. Здесь

разумеются многие из его писем, когда он не определял в них для себя

исключительной темы. Тут он явился как бы лишенным не только своего таланта,

но и самого обыкновенного уменья быть занимательным. Над таким-то его

письмом Жуковский, по всегдашней веселости, в младенческой душе своей здесь

шутит так грациозно. Письмо Жуковского писано 23 января (стар, ст.) 1852. "Вы

просите от меня уведомлений о поступках моего глаза. Мне нельзя им

похвалиться: он все продолжает парализовать мою жизнь. Вот уже семь месяцев,

как я не могу ни читать, ни писать и ничем порядочно заниматься. У нас не было

холодной зимы, но зато постоянная скверная, сырая погода, которая действует

гораздо хуже холода на подагру и ревматизм, обхватившие бедный, давно

ослепший глаз мой. И поэзия от этого позачахла. Благодарю вас за критику на

моего Лебедя; я сам не был доволен теми стихами, которые вы забраковали, и

поправил их -- хорошо или дурно, не знаю. Посылаю вам Лебедя с прибавкою

{Так выразился он о книжке стихотворений своих, напечатанных им незадолго до

кончины, под заглавием: "Стихотворения, посвященные Павлу Васильевичу и

Александре Васильевне Жуковским". Это было издание во вкусе того, как некогда

печатались книжки "Для немногих", и заключало на шестнадцати страничках

только шесть стихотворений, которых заключением служило "Боже, царя храни!".

Тут же напечатан и его "Царскосельский лебедь". -- П. П.}. От Вяземского

получил еще письмо, грустное. Гоголь наконец по двухлетнем молчании написал

ко мне -- и я из его письма узнал с восхищением, что он живет в Москве, на

Никитском бульваре, в доме Талызина. Я начинаю думать, что я всех моих друзей

и приятелей обидел, подарив им по экземпляру моих сочинений: почти ни один

мне не откликнулся... Но вас прошу продолжать писать ко мне".

Последнее письмо Жуковского в этой переписке помечено в Бадене 5

марта (стар, ст.) 1852 года. Оно все посвящено скорби его о кончине Гоголя. Два

писателя, летами столь разделенные и так дружно соединенные гениальностью

душ, почти в одно время покинули землю. Долго России ждать полной замены

этих утрат. "Какою вестью (говорит Жуковский) вы меня оглушили! и как она для

меня была неожиданна! Весьма недавно я получил еще письмо от Гоголя, и

сбирался ему отвечать, и хотел дать ему отчет в моей теперешней стихотворной

работе, то есть хотел поговорить с ним подробно о моем "Жиде", которого

содержание ему было известно, который пришелся бы ему особенно по сердцу --

и занимаясь которым я особенно думал о Гоголе... И вот уже его нет! Я жалею о

нем несказанно собственно для себя: я потерял в нем одного из самых

симпатических участников моей поэтической жизни и чувствую свое сиротство в

этом отношении. Теперь мой литературный мир состоит из четырех лиц, из двух

мужского пола и из двух женского: к первой половине принадлежите вы и

Вяземский, к последней две старушки -- Елагина и Зонтаг. Какое пустое место

оставил в этом маленьком мире мой добрый Гоголь! Я жалею об нем еще для его

начатых и неконченных работ: для нашей литературы он потеря незаменяемая. Но

жалеть ли о нем для него? Его болезненная жизнь была и нравственно мучима.

Настоящее его призвание было монашество. Я уверен, что если бы он не начал

свои "Мертвые души", которых окончание лежало на его совести и все ему не

давалось, то он давно бы был монахом и был бы успокоен совершенно, вступив в

ту атмосферу, в которой душа его дышала бы легко и свободно. Его авторство, по

особенному свойству его гения, в котором глубокая меланхолия соединялась с

резкостью иронии, было в противоречии с его монашеским призванием и ссорило

его с самим собою. По крайней мере, так это мне кажется из тех обстоятельств,

предшествовавших его смерти, которые вы мне сообщаете. Гоголь, долгие часы

стоящий на коленах пред образами, отказывающийся от пищи и кротко

говорящий тем, которые о нем заботились: оставьте меня; мне хорошо, -- как это

трогательно! Нет, тут я не вижу суеверия: это набожность человека, который с

покорностью держится установлений православной церкви. Что возмутило его

страждущую душу в последние минуты? я не знаю. Но он молился, чтобы

успокоить себя. И, конечно, ему было в эти минуты хорошо, как он сам говорил,

-- и путь, которым он вышел из жизни, был самый успокоительный и

утешительный для души его. Оставьте меня; мне хорошо! Так; никому нельзя

осуждать по себе того, что другому хорошо по его свойству. И эта долгая молитва

на коленях есть нечто вселяющее глубокое благоговение. Так бы он умер, если

бы, послушавшись своего естественного призвания, провел жизнь в монашеской

келье. Теперь, конечно, душа его нашла все, чего искала. Перейдем теперь к

земному. Надобно нам, его друзьям, позаботиться об издании его сочинений, об

издании полном, красивом, по подписке в пользу его семейства (у него, кажется,

живы мать и две сестры). Если публиковать теперь подписку, то она может быть

богатая. Позаботьтесь об этом. Если бы я был в России, то бы дело разом

скипело".

XXXII

Постоянно памятуя и исполняя все, соблюдаемое православными

христианами, Жуковский еще в феврале 1852 года пригласил из Штутгарта

священника нашего Иоанна Базарова, чтобы он прибыл в Баден-Баден на шестой

неделе Великого поста для приобщения его с детьми Святых Тайн. Болезненное

состояние глаза не позволяло ему самому оставить место жительства его. Перед

наступлением означенного срока он уведомил своего духовного отца, что

некоторые обстоятельства вынуждают его переменить распоряжение и отложить

исполнение христианского долга до Фоминой недели. Об этой внезапной

перемене первого распоряжения прекрасно выразился отец Иоанн: "Добрый

старец не знал того, что это второе распоряжение было свыше от премудрой воли

Божией, предназначавшей ему вкусить эту последнюю радость земной веры

христианина за два дня перед переходом его в вечную жизнь, где он должен был

истее причаститися в невечернем дни Царствия Христова".

Развитие и ход болезни Жуковского, по рассказу очевидца, следовали

таким образом: 1 апреля (стар, ст.) 1852 года, во вторник на Святой неделе

вечером, он занемог и лег в постель ранее обыкновенного, а именно в 9 часов. В

среду он только к вечеру оставил постель. Как обыкновенно, все его домашние

собралися в его кабинет и провели вместе несколько часов. Жуковский принимал

живое участие в разговорах и сам многое рассказывал про старинное свое житье-

бытье. В четверг тоже. В пятницу болезнь усилилась и обнаружилась яснее.

Доктора назвали ее подагрическою лихорадкою (ein Gichtfieber). Подагра, от

которой у Жуковского в последнее время так жестоко страдали глаза, бросилась

вовнутрь. В пятницу и субботу он не покидал постели и был чрезвычайно

беспокоен. Казалось, он страдал более нравственно, нежели телесно. В

воскресенье больной вышел на полчаса -- это было в последний раз! Лихорадка

усилилась: ночи были мучительны; сон совершенно пропал. Силы явно исчезали,

тем более что больной почти без умолку разговаривал с теми, которые окружали