чтобы это был голос смерти; нет: но глаза слабеют, и слух тупеет. Что, если мне

назначено, не кончив начатого, ослепнуть и оглохнуть? Итак, надобно не терять

времени, а между тем и приготовить себя к этой томительной жизни. Не скажу,

чтобы она меня ужасала. Весьма вероятно, что ее и не будет. Воля Божия. Но

надобно быть готовым. Я уже выдумал себе машину для писания в случае

слепоты. Надобно придумать отвод и от глухоты. Между тем постараюсь

воспользоваться, сколько можно, собою, пока я еще цел. Для этого надобно

только строго экономить временем".

В продолжение этих лет Жуковский успел кончить пятое (последнее при

жизни его) издание полного собрания Сочинений своих в стихах и прозе,

напечатанное в Карлсру, и отправил его в Петербург, куда окончательно

приготовился переехать и сам с семейством. Все было уложено. Это происходило

в первой половине июля 1851 года. Но за два дня перед тем, который он назначил

для отъезда в Россию, подагрическая материя бросилась в его глаз. Чтобы

сохранить другой, ему завязали оба глаза, и началось продолжительное лечение.

Тогда-то он начал пользоваться своею машинкою и с этого времени писал свои

письма не чернилами, а карандашом и крупными буквами, в которых почти

нельзя узнать его прежнего почерка. 25 августа стар. ст. 1851 года он писал между

прочим: "За шесть недель перед этим я должен был выехать из Бадена -- вдруг

напал на глаз ревматизм, и я еще по сию пору не знаю, когда выеду. Пишу к вам с

закрытыми глазами, пользуясь мною выдуманной на слепоту машинкой.

Отвечайте мне поскорее: письмо ваше или застанет меня в Бадене, или его

перешлют мне в Дрезден". Нетерпеливое желание возвратиться в отечество

уничтожало в мыслях его самую опасность болезни, которою он страдал. Заметно,

что он считал свой припадок кратковременным и легким. Наконец 13 сентября

(стар, ст.) того же года, в письме, еще собственноручном и по-прежнему

карандашом начертанном, он начал говорить как выведенный из своего

неведения. "Вот уже более восьми недель, как сижу взаперти, в темноте, и не могу

ни читать, ни писать, ни пользоваться воздухом. Все прекрасные дни лета мною

потеряны -- и наконец решилось дело тем, что мне об отъезде в Россию теперь и

думать нельзя. Уже осень. Холод мне вреден. Солнечного света еще не могу

терпеть; а после белизна русского снега и совсем доконала бы глаз. Эта беда

случилась со мною дня за два до назначенного мною выезда. Я вижу в ней,

однако, указание Провидения. Она особенно может послужить к добру для моей

жены, которая весьма еще далеко от исцеления. Несмотря на это, я бы поехал

непременно. Моя болезнь обратила отъезд в совершенную невозможность. И

жена моя уже воспользовалась моим затворничеством, чтобы в продолжение

четырех недель прекраснейшей погоды брать ванны, в текучей воде, чего бы ей

нельзя было сделать, если бы мы поехали. И зима будет ей, вероятно, полезна в

отношении ее лечения. Для меня же перспектива не веселая: мои работы будут

жестоко хромать от невозможности употреблять глаза; ибо моя болезнь может

продолжаться еще недели. Постараюсь взять против этого меры: я человек

изобретательный! Вот, например, я давно уже приготовил машинку для писания

на случай угрожающей мне слепоты. Эта машинка пригодилась мне полуслепому.

Могу писать с закрытыми глазами. Правда, написанное мне трудно самому

читать. В этом мне помогает мой камердинер. И странное дело! Почти через два

дня после начала моей болезни загомозилась во мне поэзия, и я принялся за

поэму, которой первые стихи мною были написаны назад тому десять лет,

которой идея лежала с тех пор в душе не развитая и которой создание я отлагал до

возвращения на родину, до спокойного времени оседлой семейной жизни. Я

полагал, что не могу приступить к делу, не приготовив многого чтением. Вдруг

дело само собою началось: все льется извнутри. Обстоятельства свели около меня

людей, которые читают мне то, что нужно и чего сам читать не могу, именно в то

время, когда оно мне нужно для хода вперед. Что напишу с закрытыми глазами,

то мне читает вслух мой камердинер и поправляет по моему указанию. В связи же

читать не могу без него. Таким образом, леплю поэтическую мозаику и сам еще

не знаю, каково то, что до сих пор слеплено ощупью, -- кажется, однако, живо и

тепло. Содержания не стану рассказывать: дай Бог кончить! Думаю, что уже

около половины (до 800 стихов) кончено. Если напишется так, как думается, то

это будет моя лучшая лебединая песнь {В "Журнале министерства народн.

просвещ." 1852 года, No 1, в "Литературных прибавлениях" напечатан подробный

рассказ священника Иоанна Базарова о "Последних днях жизни Жуковского". Там

есть изложение и неоконченной поэмы, о которой говорит здесь поэт. Я уже

упоминал выше, что она называется "Странствующий Жид". -- П. П.}. Потом,

если Бог позволит кончить ее, примусь за другое дело -- за "Илиаду". У меня уже

есть точно такой немецкий перевод, с какого я перевел "Одиссею": и я уже и из

"Илиады" перевел две песни. Но во всю прошедшую зиму и весну я не

принимался за эту работу: я был занят составлением моего педагогического курса

-- который в своем роде будет замечательное создание -- и наработал пропасть; но

все еще только одно начало. Нынешнею зимою этой работой заняться не могу:

глаза не позволят. Надобно много читать и особенно много рисовать, что для

больных глаз убийственно. Для "Илиады" же найду немецкого лектора. Он будет

мне читать стих за стихом. Я буду переводить и писать с закрытыми глазами, а

мой камердинер будет мне читать перевод, поправлять его и переписывать. И

дело пойдет как по маслу" {Представляет ли история другое лицо, в котором бы,

при столь грустных обстоятельствах, сохранилось столько душевной тишины,

непоколебимой веры в благость Провидения, сосредоточенности и

распорядительности в уме, ровной и беспрерывной деятельности, поэтической

теплоты и трогательной сердечной веселости? Приведенное "Письмо", одно,

останется памятником, которого прочнее и красноречивее едва ли что придумать

можно для бессмертия поэта. Следующая приписка к нему вполне довершает

характеристику Жуковского. Я старался каждое 1-е и 15-е число месяца сообщать

ему что-нибудь из того, о чем любил он узнавать. Теперь он прибавляет: "Прошу

вас не сложить с себя ветхого человека, а, напротив, возвратиться к ветхому

человеку, то есть к тому, который во время оно обещал писать ко мне два раза в

месяц и несколько времени был верен этому обещанию, не требуя моих ответов.

Ваши письма теперь мне нужнее стали. Мое положение требует помощи. Можно

прийти в уныние. Что, если бы не сохранил мне милосердный Бог возможности

заниматься? Итак, пишите, пишите!" Если бы все, бывшие в переписке с поэтом

нашим, согласились соединить в одну книгу те письма его, которые

ознаменованы, как литературные произведения, занимательностью и

совершенствами общими, -- это, без сомнения, послужило бы столько же к

сохранению чистой памяти Жуковского, сколько и к прекрасному обогащению

русской литературы, не говоря уже о пользе общей. -- П. П.}.

XXX

Выздоровление не приходило. Но Жуковский не переставал заниматься,

как мог, и еще все думал о переезде в Россию. Его участие в событиях,

касавшихся отечества и друзей его, по-видимому, возрастало по мере его

приближения к смерти. Даже с любовью входил он в рассмотрение новых