…Как и, следовало ожидать, я оказался у Наташи первым. Однако! После нескольких болезненных вскриков… Она, так разошлась!

…Где то, уже после полуночи, устав после бесчисленных совокуплений, мы отдыхали. Я, лежа на спине, Наташа, боком — прильнув ко мне, положив руку на мою грудь.

— …Так вот, значит, что такое любовь…, — задумчиво проговорила она, — …Вы меня чуть не убили, любимый мой Дмитрий Павлович!

— Неужели?! Я думал, нам обоим понравилось…

— «Понравилось»… Пожалуй, это не то слово… Я думала, что умираю… Но, странно! Я хотела умирать много-много раз…

Чудная она какая-то! Ну, точно говорил Племяш — «синий чулок»… Сейчас всю плешь проест своими моральными мучениями! Однако, как я убеждался не раз — женскую психологию не дано понять никому:

— А у Вас позднее зажигание, Дмитрий Павлович! — мои словечки здесь быстро распространяются!

Наташина рука, мирно и удовлетворенно лежащая у меня на груди и, лениво перебирающая редкие волосинки на ней, вдруг медленно тронулась вниз… «Внизу», как кипятком обдало!

— Почему же?

— Ну, может потому, что Вы — такой тормоз, любимый Дмитрий Павлович! Мы могли бы заниматься «этим» уже давно-давно, ещё зимой…, — и, Наташина рука, по-видимому попыталась «снять с ручника», схватившись за «рычаг»…

По ходу, Рыбке придётся дать полный абшид[73], с пенсионом в виде торговли презервативами — на неё сил, у меня уже не останется!

— Виноват! Обещаю с лихвой наверстать, в ближайшие же…, — Лошадёнок сильно дёрнула за «рычаг», — …часы!

Несмотря на то, что «навёрстывал» я довольно таки долго, проснулся — как и, обычно в Солнечной Пустоши — в шесть утра, причём проснулся бодрый и энергичный… Прямо, фэнтази, какое-то! Сделав все свои утренние дела, я решил прошвырнуться по Замку, пока Лошадёнок спала.

Ну, особенно то, «прошвырнуться» было негде — по случаю воскресенья все ещё дрыхли. Только на кухне народ был занят делом — завтрак поварихи и их помощники-подварёнки готовили.

Вышел во внутренний дворик… О! Му-му двор метёт! Верный признак того, что Стриж в «коптильне». Зайти, что ли? Возникли кое-какие «производственные» вопросы, идеи… Давно уже возникли, надо бы обсудить.

Поздоровавшись с радостно приветствовавшим меня Му-му, «поговорив» с ним пару минут, я показав на железную дверь спросил:

— У себя?

— Му-му! — утвердительно закивал одноимённый дворник.

Я подошёл к двери и позвонил условным сигналом. Некоторое время меня изучали в глазок, затем дверь открылась… Дверь открыл Ваня Безрукий — второй помощник Стрижа и, по совместительству — ученик и, оглядев двор, быстренько запустил меня…

Забыл про Ваню Безрукого рассказать! Значит, когда я вернулся из питерской «командировки», меня через пару недель тот мальчик разыскал… Ну тот, которому на заводе лопнувшим приводным ремнём левую руку оторвало и которого я вылечил от гангрены.

— Ваня, ты что ли?! — очень я удивился в тот момент, — какими судьбами?

— К Вам я, Дмитрий Павлович…, — серьёзно сказал Ваня и, посмотрел на меня, как мне показалось осуждающе.

— Ко мне?! Вот, как… А зачем?

— Мамка сказала, что: «…пусть тот, кто тебя от смерти спас, тебя и кормит»!

— …??? Чё, это она? Плесени, какой галлюцигенной наелась?!

— Шестеро у неё нас — едоков! Все мал, мала меньше…

— Понятно, можешь дальше не продолжать…, — отца у Вани уже года два, как не было. Несчастный случай на производстве — по ходу, это у них наследственное, — ну и, что прикажешь мне с тобой делать?

— Ну, убейте меня обратно, а побираться я не пойду! — дерзко, смотря мне прямо в глаза, с твёрдой решимостью взрослого мужика ответил Ваня.

— Убивать не буду, но если будешь дерзить — выпорю! Ладно, езжай с этим мужиком вот на этом фургоне в Солнечногорск ко мне в имение…

— Егор!

— Му-му?

— Присмотри за мальцом!

— Му-му!

— Короче, давай езжай! Потом — когда сам приеду, может определю тебя куда…

Поселил Безрукого в Замке, поручил присматривать за ним Му-му, приказал учиться в школе… И, на как-то про него — на время, забыл.

Потом приезжаю из Нижнего — батюшки светы! Ваню Безрукого, Стриж, чуть ли не усыновил и обучает своему «ремеслу»…

— Уважаемый Стриж! — я немножко тогда вскипел по первости…, — мальчишка же! А вдруг проболтается?!

— Нет, не проболтается! Наш пацанёнок, шпанский… За метлой плотно следит.

— Ну, ладно… Ты подписался — тебе и отвечать…

— Отвечу, не мандражируй[74]! Одному мне внапряг, с мальцом дело веселей пойдёт…

— Так, он же однорукий!

— Ничего, ничего… В нашем деле не так руки, как голова нужна.

…Вопреки моим давнишним опасения, Стриж оказался культурным, приятным в общении восьмидесятилетним старичком. Это он наедине со мной «по фене ботал», так как ему меня представили как вора. А на людях, хрен отличишь его от какого-нибудь Ростроповича!

Попав в Солнечногорск, Стриж как будто бы лет на …дцать помолодел и, бодро и энергично принялся «печь» для меня и Крёстного «блины». Вот и, сейчас — сидя за столом, глядя через мощную лупу, он что-то мастырил каким-то диковинным инструментом… На бормашину похож. На стене висело большая фотография стариной монеты во всех ракурсах.

На аверсе диска монеты, по ходу — из золота, был отчеканен ангел в стиле «ню», записывающий на свитке текст конституции. Пучок римских фасций слева и, гальский петушок справа дополняли картину, над которой сверху было выбито «REPUBLIQUE FRANCAISE». На обратной стороне в венке из дубовых листьев читалось «100 FRANCS 1907», по внешнему краю шла надпись «LIBERTE EGALITE FRATERNITE», а литера «А», маленькая раковина и топорик несколько ниже являлись знаками Парижского монетного двора — в этом я уже разбирался.

Поздоровавшись, я вежливо спросил:

— И, чего некоторым не спится — в такое чудесное, воскресное утро?

— Да, с утречка — по холодку, самая работа! А потом — в жару и, покайфовать можно…

— Что лепите, уважаемый Стриж?

— Штамп вырезаю под золотую стофранковую монету… Это была, пожалуй, самая крупная звонкая монета своего времени!

— «Была»… Здесь написано «тысяча девятьсот седьмой год»! А сейчас тысяча восемьсот девяносто третий!

— И, что?

— Прикиньте, если нас с Вами с этими «блинами» в этом времени заметут!

— И, что будет? Я леплю золотые монеты, которые ещё не в ходу… Это преступление?

— Ну, не знаю… Наверное, нет.

— А в чём предъява?

Я подумал, подумал… Ну, а что? Он, пожалуй, прав.

— Извините, не подумал… Так, пожалуй лучше.

— Ничего, ничего… Бывает.

Ваня сел рядом с своим опекуном и, тоже принялся что-то гравировать, посматривая через лупу на лежащую рядом фотографию.

Я постоял рядом, посмотрел, как Стриж работает, иногда перебрасываясь с Безруким какими-то короткими фразами профессионального содержания…

— Ваня, выйди покури!

— Да, я не курю…

— Правильно делаешь… Ну, тогда, выйди погуляй!

Закрывшись за Безруким, я некоторое время беседовал со Стрижём об всяких разных щепетильных вещах и делах «производства». Очень хорошо… Всё пучком! А, вот мои «идейки» — интересные и многообещающие, но дилетантские, Стриж не одобрил. Ладно, фиг с ним… Нет и, не надо!

Потом решил поговорить об сугубо личном… Ну, любопытство — не порок…

— Можно задать нескромный вопрос, уважаемый Стриж?

— Насколько нескромный? Моя интимная жизнь интересует, что ли? Если Вы про ту кухарку — то, нас с ней грязно оклеветали! — я, от неожиданности, прыснул со смеху…

Неодобрительно посмотрев на меня, Стриж добавил:

— Чисто дружеские отношения — ничего больше.

— Да, нет… «Чисто дружеские отношения» с моей кухаркой — это чисто ваши проблемы. Я профессионального направления вопрос хочу задать.

— Ну, это всегда пожалуйста!

73

Абшид (устар.) — отставка.

74

Манражировать (жарг.) — бояться.