Гил Моррис

Гил Моррис сыном эрла был,            Но всюду славен он Не за богатое житье            И не за гордый тон, А из-за леди молодой            Из Кэрронских сторон. «О, где гонец, кому чулки            Мне с башмаками дать? Пусть к лорду Барнарду спешит —            К нам леди в гости звать! О Вилли, быть тебе гонцом,            Подходишь ты вполне, И, где другой пойдет пешком,            Помчишься на коне!» «О нет! О нет, мой господин!            Задача не по мне! Я ехать к Барнарду боюсь            С письмом к его жене». «Мой Вилли, милый Вилли мой,            Мой птенчик дорогой, Меня ослушаться нельзя —            Ступай и — бог с тобой!» «Нет! Нет! Мой добрый господин!            Зеленый лес — твой дом! Оставь свой замысел, оставь,            Чтоб не жалеть потом!» «Скачи к ним в замок, я сказал,            К нам госпожу зови! А не исполнишь мой приказ —            Умоешься в крови! Пусть плащ принять благоволит,            Весь в золоте, с каймой, Пускай придет совсем одна,            Чтоб свидеться со мной. Отдай рубашку ей мою,            Что вышита крестом, И поскорей проси прийти,            Чтоб лорд не знал о том». «Ну что ж! Я выполню приказ,            Но месть найдет тебя, Не хочешь слушать слов моих,            Пеняй же на себя. Лорд Барнард мощен и свиреп,            Не терпит сраму он, И ты до вечера поймешь,            Сколь мало ты силен! Приказ твой — для меня закон,            Но горе будет, знай! Все обернется не добром —            Сам на себя пеняй!» И, мост разбитый повстречав,            Он лук сгибал и плыл, И, на зеленый луг ступив,            Бежал что было сил. И, к замку Барнарда примчав,            Не крикнул: «Отвори!» — А в стену лук упер и — прыг! —            И тотчас был внутри! Он страже слова не сказал            О деле о своем, А прямо в зал прошел, где все            Сидели за столом. «Привет, милорд и госпожа!            Я с делом и спешу! Вас, госпожа, в зеленый лес            Пожаловать прошу. Благоволите плащ принять            Весь в золоте с каймой. А посетить зеленый лес            Вам велено одной. Не эту ли рубашку вы            Расшили всю крестом? Гил Моррис вас просил прийти,            Чтоб лорд не знал о том». Но леди топнула ногой            И бровью повела, И речь ответная ее            Достойною была: «Ты, верно, к горничной моей            И спутал имена!» «Нет, к леди Барнард послан я.            По-моему, вы — она!» Тут хитрая мамка с дитем на руках            Молвила в стороне: «Если это Гил Моррис послал,            Очень приятно мне!» «Ты врешь, негодница мамка, врешь!            Ибо для лжи создана! Я к леди Барнард послан был.            По-моему, ты — не она!» Но грозный Барнард между тем            Озлился и вспылил: Забыв себя, дубовый стол            Он пнул, что было сил,— И утварь всю, и серебро            Сломал и перебил. «Эй, платье лучшее мое            Снимай, жена, с крюка! Пойду взгляну в зеленый лес            На твоего дружка!» «Лорд Барнард, не ходи туда,            Останься дома, лорд; Известно всем, что ты жесток            Не менее, чем горд». Сидит Гил Моррис в зеленом лесу,            Насвистывает и поет: «О, почему сюда люди идут,            А мать моя не идет?» Как пряжа златая Минервы самой,            Злато его волос. Губы, точно розы в росе,            Дыханье — душистей роз. Чело его, словно горный снег,            Над которым встал рассвет. Глаза его озер голубей.            А щеки — маков цвет. Одет Гил Моррис в зеленый наряд            Цвета юной весны. И долину он заставил звенеть,            Как дрозд с верхушки сосны. Лорд Барнард явился в зеленый лес,            Томясь от горя и зла,— Гил Моррис причесывает меж тем            Волосы вкруг чела. И слышит лорд Барнард, как тот поет;            А песня такой была, Что ярость любую могла унять,            Отчаянье — не могла. «Не странно, не странно, Гил Моррис, мне,            Что леди ты всех милей. И пяди нет на теле моем            Светлее пятки твоей. Красив ты, Гил Моррис, но сам и пеняй            Теперь на свою красу. Прощайся с прекрасной своей головой —            Я в замок ее унесу». И выхватил он булатный клинок,            И жарко блеснул клинок, И голову Гила, что краше нет,            Жестокий удар отсек. Прекрасную голову лорд приказал            Насадить на копье И распоследнему смерду велел            В замок нести ее. Он тело Гила Морриса взял,            Седла поперек взвалил, И привез его в расписной покой,            И на постель положил. Леди глядит из узких бойниц,            Бледная точно смерть, И видит: голову на копье            Несет распоследний смерд. «Я эту голову больше люблю            И эту светлую прядь, Чем лорда Барнарда с графством его,            Которое не обскакать. Я Гила Морриса своего            Любила, как никого!» И в подбородок она и в уста            Давай целовать его. «В отцовском дому я тебя зачала,            Ославив отцовский дом. Растила в добром зеленом лесу            Под проливным дождем. Сидела, бывало, у зыбки твоей,            Боясь тебя разбудить. Теперь мне к могиле твоей ходить —            Соленые слезы лить!» Потом целовала щеку в крови            И подбородок в крови: «Никто и ничто не заменят мне            Этой моей любви!» «Негодная грешница, прочь от меня!            Твое искупленье — смерть! Да знал бы я, что он тебе сын,            Как бы я мог посметь?!» «О! Не кори, лорд Барнард, не мучь            Злосчастную ты меня! Пронзи мне сердце кровавым клинком,            Чтоб не видеть мне бела дня! И если Гила Морриса смерть            Твою ревность унять не могла, Сгуби, лорд Барнард, тогда и меня,            Тебе не желавшую зла!» «Теперь ни тьма, ни белый свет            Не уймут моей маеты,— Я стану скорбеть, я стану точить            Слезы до слепоты. Достаточно крови пролил я —            К чему еще кровь твоя? О, почему вместо вас двоих            Бесславно не умер я? Мне горше горя слезы твои —            Но как я мог, как я мог Своею проклятою рукой            Вонзить в него клинок? Не смоют слезы, госпожа,            Содеянного во зле! Вот голова его на копье,            Вот кровь на сырой земле. Десницу я проклял за этот удар,            Сердце — за злую мысль, Ноги за то, что в лесную дебрь            Безудержно понеслись! И горевать я стану о нем,            Как если бы сын он мне был! И не забуду страшного дня,            Когда я его сгубил!»