Русская и советская поэзия

для студентов-иностранцев.

А.К.Демидова, И.А. Рудакова.

Москва, изд-во «Высшая школа», 1969.

Не писал тебе я писем…

Н. Тарасову

Не писал тебе я писем, но не выдержал — пишу. От тебя я стал зависим и свободы не прошу. Меня сделали счастливым от негаданной любви твои серые с отливом, непонятные твои. Может, этого не надо — что-то следует блюсти. Может, будешь ты не рада — так, пожалуйста, прости. Но такое уж тут солнце, что с собой попробуй сладь! Но такие уж тут сосны, что в письме хочу послать. …Я живу в Бакуриани. Сладко щурюсь после сна. Над горами, бугорками вышина и тишина. «МАЗы» буйволов шугают. Пахнет дымом… День настал, и по улицам шагают горнолыжники на старт. Полюбил я их привычки, блеск живых и добрых глаз, и ту дружбу, что превыше всех о дружбе громких фраз, и отлив их щек цыганских, и шершавость смуглых рук, и ботинок великанских полнокровный, крупный стук. Понимаю я их нервность — плохо в лыжном их дому. Понимаю я их нежность — нежность к делу своему, грубоватую их жесткость, если кто-то не о том, и застенчивую женскость в чем-то очень дорогом. Вот приходят они с трассы, в душ, усталые, идут, и себя, бывает, странно победители ведут. Кто-то, хмурый, ходит грузно ногу парень повредил, ну и выигравший грустен — видно, слабо победил… Это мне понятно, ибо часто, будто нездоров, я не выглядел счастливо после громких вечеров. Кто-то, ласково подъехав, мне нашептывал слова, что еще одна победа… А победа-то — слаба! …Ты прости — разговорился. Не могу не говорить так, как будто раскурился, только здесь нельзя курить. Ты — мое, Бакуриани. Так случилось уж в судьбе. Мои грусть и гореванье растворяются в тебе. Я люблю тебя за гордость, словно тайную жену, за твою высокогорность, вышину и тишину. Спит динамовская база. Чем-то вечным дышит даль. Кто-то всхрапывает басом — снится, видимо, медаль. Выхожу я за ворота. Я ловлю губами снег. Что же это за морока — спать не может человек! Я на снег летящий дую, направление даю. Потихонечку колдую, дую в сторону твою. Снег, наверно, полетел бы, да не может он лететь! На тебя я поглядел бы, да не следует глядеть! Это вроде и обидно, только что в обиде быть! Мне не надо быть любимым мне достаточно любить. И, любя тебя без краю, в этом крошечном краю я тебя благословляю и за все благодарю.

1960

Евг. Евтушенко. Взмах руки. Стихи.

Москва: Молодая гвардия, 1962.

Не понимать друг друга страшно…

Не понимать друг друга страшно — не понимать и обнимать, и все же, как это ни странно, но так же страшно, так же страшно во всем друг друга понимать. Тем и другим себя мы раним. И, наделен познаньем ранним, я душу нежную твою не оскорблю непониманьем и пониманьем не убью.

1956

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Не понимаю, что со мною сталось…

Не понимаю,       что со мною сталось? Усталость, может, —             может, и усталость. Расстраиваюсь быстро                   и грустнею, когда краснеть бы нечего —                         краснею. А вот со мной недавно было в ГУМе, да, в ГУМе,       в мерном рокоте                   и гуле. Там продавщица с завитками хилыми руками неумелыми и милыми мне шею обернула сантиметром. Я раньше был несклонен к сантиментам, а тут гляжу,          и сердце болью сжалось, и жалость,       понимаете вы,                   жалость к ее усталым чистеньким рукам, к халатику       и хилым завиткам. Вот книга…       Я прочесть ее решаю! Глава —       ну так,             обычная глава, а не могу прочесть ее —                     мешают слезами заслоненные глаза. Я все с собой на свете перепутал. Таюсь,     боюсь искусства, как огня. Виденья Малапаги,             Пера Гюнта, — мне кажется,           все это про меня. А мне бубнят,       и нету с этим сладу, что я плохой,          что с жизнью связан слабо. Но если столько связано со мною, я что-то значу, видимо,                     и стою? А если ничего собой не значу, то отчего же         мучаюсь и плачу?!