Антонио Грамши когда-то сказал: «Я — пессимист по своим наблюдениям, но оптимист — по своим действиям».

Я видел разруху войны,                                          но и мир лицемерный — разруха. У лжемиротворцев —                                          крысиные рыльца в пушку. Всем тем,                  кто посеял голод и тела,                                                              и духа, — фуку! Забыли мы имя строителя храма Дианы Эфесской, но помним, кто сжёг этот храм.                                                      Непомерный почёт фашистёнку,                                                                                                              щенку. Всем вам,                   геростраты,                                        кастраты,                                                         сажавшие,                                                                                вешавшие, — фуку! Достойны ли славы                                     доносчики и лизоблюды? Зачем имена стукачей                                       позволять языку? А вот ведь к Христу присоседилось липкое имя Иуды — фуку! За что удостоился статуй                                              мясник Александр Македонский? А Наполеон — Пантеона?                                              За что эта честь окровавленному                                                                                                          толстяку? В музеях, куда ни ткнешься, —                                                       прославленные подонки… Фуку! Усатым жуком навозным                                             прополз в историю Бисмарк. Распутин размазан по книгам                                                      подобно густому плевку. Из энциклопедий всемирных                                                      пора уже сделать бы высморк — фуку! А ты за какие заслуги                                       ещё в неизвестность не канул, ещё мельтешишь на экране,                                                   хотя превратился в труху, ефрейтор, колумб геноцида,                                                     блицкрига и газовых камер? Фуку! И вам, кровавая мелочь,                                                 хеопсы-провинциалы, которые лезли по трупам —                                                  лишь бы им быть наверху, сомосы и пиночеты,                                      банановые генералы, — фуку! Всем тем, кто в крови по локоть,                                                         но хочет выглядеть чистенько, держа про запас наготове                                                   колючую проволоку, всем тем, в ком хотя бы крысиночка,                                                                всем тем, в ком хотя бы                                                                                                             фашистинка, — фуку! Джек Руби прославленней Босха.                                                          Но слава ничтожеств — ничтожна, и если нажать на кнопку                                            втемяшится в чью-то башку, своё последнее слово                                         планета провоет истошно: «Фуку!»

Сикейрос писал мой портрет.

Между нами на забрызганном красками табурете стояла бутылка вина, к горлышку которой припадали то он, то я, потому что мы оба измучились.

Холст был повёрнут ко мне обратной стороной, и что на нём происходило, я не видел.

У Сикейроса было лицо Мефистофеля.

Через два часа, как мы и договорились, Сикейрос сунул кисть в уже пустую бутылку и резко повернул ко мне холст лицевой стороной.

— Ну как? — спросил он торжествующе.

Я подавленно молчал, глядя на нечто сплюснутое, твёрдокаменно-бездушное. Но что я мог сказать человеку, который воевал сначала против Панчо Вильи, потом вместе с ним, а потом участвовал в покушении на Троцкого? Наши масштабы были несоизмеримы. Однако я всё-таки застенчиво пролепетал:

— Мне кажется, чего-то не хватает…

— Чего? — властно спросил Сикейрос, как будто его грудь снова перекрестили пулемётные ленты.

— Сердца… — выдавил я.

Сикейрос не повёл и бровью. Дала себя знать революционная закалка.

— Сделаем, — сказал он голосом человека, готового на экспроприацию банка. Он вынул кисть из бутылки, обмакнул в ярко-красную краску и молниеносно вывел у меня на груди сердце, похожее на червовый туз. Затем он подмигнул мне и приписал этой же краской в углу портрета: «Одно из тысячи лиц Евтушенко. Потом нарисую остальные 999 лиц, которых не хватает». И поставил дату и подпись.

Стараясь не глядеть на портрет, я перевёл разговор на другую тему:

— У Асеева были когда-то такие строки о Маяковском: «Только ходят слабенькие версийки, слухов пыль дорожную крутя, что осталось в дальней-дальней Мексике от него затеряно дитя». Вы ведь встречались с Маяковским, когда он приезжал в Мексику… Это правда, что у Маяковского есть сын?

Сикейрос засмеялся:

— Не трать время на долгие поиски… Завтра утром, когда будешь бриться, взгляни в зеркало.

Последнее слово мне рано ещё говорить —                                                                             говорю я почти                                                                                                          напоследок, как полуисчезнувший предок,                                                      таща в междувременьи тело. Я —            не оставлявшей объедков эпохи                                                                      случайный огрызок, объедок. История мной поперхнулась,                                                   меня не догрызла,                                                                                   не съела. Почти напоследок: я —             эвакуации точный и прочный безжалостный слепок, и чтобы узнать меня,                                       вовсе не надобно бирки. Я слеплен в пурге                                 буферами вагонных скрежещущих сцепок, как будто ладонями ржавыми Транссибирки. Почти напоследок: я в «чёртовой коже» ходил,                                                 будто ада наследник. Штанина любая                               гремела при стуже                                                                 промёрзлой трубой водосточной, и «чёртова кожа» к моей приросла,                                                               и не слезла, и в драках спасала                                    хребет позвоночный,                                                                           бессрочный. Почти напоследок: однажды я плакал                                 в тени пришоссейных замызганных веток, прижавшись башкою                                      к запретному, красному с прожелтью знаку, и всё, что пихали в меня                                             на демьяновых чьих-то банкетах, меня            выворачивало                                         наизнанку. Почти напоследок: эпоха на мне поплясала —                                                 от грязных сапог до балеток. Я был не на сцене —                                          был сценой в крови эпохальной и рвоте, и то, что казалось не кровью, —                                                        а жаждой подмостков,                                                                                                 подсветок, — я не сомневаюсь —                                         когда-нибудь подвигом вы назовёте. Почти напоследок: я — сорванный глас всех безгласных,                                                                      я — слабенький след всех                                                                                                                         бесследных, я — полуразвеянный пепел                                                    сожжённого кем-то романа. В испуганных чинных передних                                                        я — всех подворотен посредник, исчадие нар,                      вошебойки,                                           барака,                                                          толкучки,                                                                           шалмана. Почти напоследок: я,     мяса полжизни искавший погнутою вилкой                                                                                   в столовских котлетах, в неполные десять                                    ругнувшийся матом при тёте, к потомкам приду,                                  словно в лермонтовских эполетах, в следах от ладоней чужих на плечах                                                                  с милицейски учтивым «пройдёмте!». Почти напоследок: я — всем временам однолеток, земляк всем землянам                                           и даже галактианам. Я,     словно индеец в Колумбовых ржавых браслетах, «фуку!» прохриплю перед смертью                                                                  поддельно бессмертным                                                                                                               тиранам. Почти напоследок: поэт,               как монета петровская,                                                        сделался редок. Он даже пугает                           соседей по шару земному,                                                                           соседок. Но договорюсь я с потомками —                                                         так или эдак — почти откровенно.                                Почти умирая.                                                             Почти напоследок.