Ровно посередине Амазонки горел пароход.

Пароход был маленький, обшарпанный, под эквадорским флагом. По пылающей палубе метались люди. Но в воду они броситься боялись, потому что Амазонка кишела пираньями, оставляющими в течение минуты только скелет от человеческого тела. Две спущенные на воду лодки перевернулись, ибо были перегружены, и ни один из людей не выплыл. Трагедия оставшихся на борту людей была в том, что пароход горел именно посередине.

Несколько индейцев на перуанском берегу, где стоял и я, бросились к своим каноэ, но начальник полиции остановил их:

— Не суйтесь не в своё дело… Всё-таки это ближе не к нашей, а к бразильской территории… Нейтральные воды… К тому же эквадорский флаг. Я даже не помню, какие у нас с ними политические отношения…

На другом, бразильском, берегу тоже виднелись безучастно созерцающие фигуры.

— Всё-таки это ближе к перуанской территории… — наверно, сказал тамошний начальник полиции и тоже замялся по поводу отношений на сегодняшний день с Эквадором.

Корабль медленно потонул на наших глазах вместе с остатками команды. Ничего нет страшней, когда люди брошены другими людьми.

Я долго не спал той ночью в посёлке охотников за крокодилами Летиции и почему-то вспомнил бульдозериста на Колыме Сарапулькина. Он бы не бросил.

Внутри пирамиды Хеопса                                               подавленно,                                                                      сыро,                                                                                запуганно. Крысы у саркофага                                    шастают в полутьме. А я вам расскажу                                  про саркофаг Сарапулькина, бульдозериста                            на Колыме. Сарапулькин вышел не ростом,                                                        а грудью. Она широченная —                                    не подходи, и лезет сквозь продранную робу грубую рыжая тайга                        с этой самой груди. И на груди,                     и на башке он рыжий, а ещё на носу,                         на щеках                                        и на ушах! Хоть бы поделился веснушкой лишней! Весь он —                    как в золоте персидский шах! Вот он выражается,                                   прямо скажем, крепенько. Рычаг потянул                           и на газ нажал, зыркая                из-под промасленного кепаря, такого, что хоть выжми                                           и картошку жарь! Шебутной,                    баламутный,                                           около мутной от промытого золота Колымы, в своё выходное                                заслуженное утро Сарапулькин                        ворочает                                          валуны. Он делает сигналом                                     предостережение сусликам,                     выскочившим из-под корней, и образовывается                                   величественное сооружение, а не бессмысленная                                      гора из камней. Ни на Новодевичьем,                                       ни на Ваганьковском ничего подобного,                                 так-перетак! «Слушай, Сарапулькин,                                           ты чо тут наварганиваешь?» — «Я,         товарищ,                           строю себе саркофаг». — «Ты чо — рехнулся?                                   Шарики за ролики? Ты чо,               вообразил, что ты — фараон?» — «А ну отойдите от меня,                                           алкоголики, или помогайте.                          Не ловите ворон. Я — против исторического рабства и холопства. Любого культа личности —                                               я личный враг. Но чем я,                   спрашивается,                                           хуже Хеопса? Поэтому я строю себе саркофаг. В России,                 товарищи,                                     фараонами рабочий класс                            называл городовых. Всё лучшее сработано                                         рабочими мильонами, а где —                я спрашиваю —                                              саркофаги у них? Я ставил себе памятник                                            мостами и плотинами. За что меня в могилу пихать,                                                     как в подвал? Я никого                никогда                               не эксплуатировал и себя              эксплуатировать                                               не давал. Я, конечно,                       не Пушкин и не Высоцкий. Мне мериться славой с ними нелегко, но мне не нравится совет:                                                 «Не высовываться!» Я хочу высовываться                                           высоко! Представьте,                          товарищи,                                             страшную жизнь Пугачёвой — к ней всё человечество лезет,                                                         ей пишет,                                                                          звонит. А я — похитрей.                              Мне не надо прижизненной славы дешёвой. Я хочу после смерти быть знаменит! По мнению скромников,                                            это нескромно,                                                                         неловко, а я себе строю…                                Пусть думает там, в Пентагоне,                                                                                        какой-то дурак, что сооружается новая ракетная установка, — а это Сарапулькин                                   строит себе саркофаг! «Что это за штука?» —                                            спросит,                                                               гуляя с детьми-крохотульками, в трёхтысячном году                                         марсианский интурист. А ему ответят:                           «Саркофаг Сарапулькина! Был на Колыме                              такой бульдозерист». Ну что — помогаете                                     или за водкой потопали? Вижу по глазам —                                     вам нужен фараон. Кстати, работаю исключительно на сэкономленном топливе, так что государству                                     не наносится урон. В ларёк опоздаете?                                    Эх вы, работяги! Вы — не класс рабочий,                                              а так,                                                        лабуда. Делали бы лучше вы себе саркофаги, может быть, пили бы меньше тогда…» И всех фараонов отвергая начисто, а также алкоголиков,                                      рвущихся к ларьку, он их посылает                            на то, чем были зачаты… Это —               сарапулькинское фуку!