Каемся, во всех широких мировых и психологических вопросах мы охотнее всего обращаемся к поэтам. На что требуется великой подготовительной работы, чтобы только правильно поставить вопрос, тому у поэта в немногих стихах находится наилучшее его объяснение.

В данном случае идею взаимного слияния и проникновения в поцелуе невозможно выразить с большею яркостью, чем она высказана у Шиллера в знаменитом стихотворении «Das Geheimnis der Reminiscens», весьма удачно переведенном Григорьевым:

Вечно льнуть к устам с безумной страстью,Кто ненасыщаемому счастью,Этой жажде пить твое дыханье,Слить с твоим свое существованьеДаст истолкованье?

Нельзя не заметить, что Шиллер, иллюстрируя этим стихотворением мысль о слиянии, взаимном проникновении представителей двух полов, по праву поэта берется вдохновенно раскрыть первоначальную причину, наследованную из трансцендентального мира. Сначала разгадка вопроса является только догадкою:

Или мы когда-то единились,Иль затем сердца в нас страстно бились?Не в луче ль погасших звезд с тобоюБыли мы единою душою,Жизнью одною?

Но затем порыв вдохновения превращает догадку в несомненное событие:

Да, мы были, внутренно была тыВ тех зонах (им же нет возврата)Связана со мною... Так в скрижалиМне прочесть в той довременной далиВдохновенья дали.

Разделенное на две половины существо, свободно парившее в трансцендентальном мире, попавши в мир явлений, вынуждено искать своего воссоединения, и силы духа, там свободные, делаются здесь рабами.

Оттого-то так рабы охотно,Отдаваясь власти безотчетно,Силы духа быстрой чередоюЧерез жизни мост бегут, с тобоюЖизнью жить одною.

Вот все, что мы нашли необходимым сказать об этом своеобразном и сладостном явлении.

* * *Ночью как-то вольнее дышать мне,Как-то просторней...Даже в столице не тесно!Окна растворишь:Тихо и чуткоПлывет прохладительный воздух.А небо? А месяц?О, этот месяц-волшебник!Как будто бы кровлиПокрыты зеркальным стеклом,Шпили? и кресты – бриллианты;А там, за луной, небосклон –Чем дальше – светлей и прозрачней.Смотришь – и дышишь,И слышишь дыханье свое,И бой отдаленных часов,Да крик часового,Да изредка стук колесаИли пение вестника утра.Вместе с зарею и сон налетает на вежды,Светел, как призрак.Голову клонит, – а жаль от окнаоторваться!

<<1842 >>

* * *Каждое чувство бывает понятней мне ночью, икаждыйОбраз пугливо-немой дальше трепещет во мгле;Самые звуки доступней, даже когда, неподвижен,Книгу держу я в руках, сам пробегая в умеВсе невозможно-возможное, странно-бывалое...ЛампаТомно у ложа горит, месяц смеется в окно,А в отдалении колокол вдруг запоет – и тихонькоВ комнату звуки плывут; я предаюсь им вполне.Сердце в них находило всегда какую-то влагу,Точно как будто росой ночи омыты они.Звук все тот же поет, но с каждым порывом иначе:То в нем меди тугой более, то серебра.Странно, что ухо в ту пору, как будто не слушая,слышит;В мыслях иное совсем, думы – волна за волной...А между тем еще глубже сокрытая сила объемлетЛампу, и звуки, и ночь, их сочетавши в одно. Так между влажно-махровых цветов снотворногомакуПолночь роняет порой тайные сны наяву.

<<1843 >>

* * *Любо мне в комнате ночью стоять у окошка впотемках,Если луна с высоты прямо глядит на меняИ, проникая стекло, нарисует квадраты лучамиПо? полу, комнату всю дымом прозрачным поя,А за окошком в саду, между листьев сирени и липы,Черные группы деля, зыбким проходит лучомМежду ветвями – и вниз ее золоченые стрелыЯрким стремятся дождем, иль одинокий листокЛунному свету мешает рассыпаться по? земи, сам же,Светом осыпанный весь, черен, дрожит на тени.Я восклицаю: блажен, трижды блажен, о Диана,Кто всемогущей судьбой в тайны твои посвящен!

<<1847 >>

* * *Шепот, робкое дыханье,Трели соловья,Серебро и колыханьеСонного ручья.Свет ночной, ночные тени,Тени без конца,Ряд волшебных измененийМилого лица,В дымных тучках пурпур розы,Отблеск янтаря,И лобзания, и слезы,И заря, заря!..

<<1850>>

* * *

<<...>> Положим, что мы переносимся в восемнадцатое столетие, именно в день лиссабонского землетрясения. Половина жителей в Лиссабоне погибает; домы разваливаются и проваливаются; имущество гибнет; всякий из оставшихся в живых что-нибудь потерял – или имение, или семью. Жители толкаются по улицам в отчаянии, пораженные, обезумевшие от ужаса. В Лиссабоне живет в это время какой-нибудь известный португальский поэт. На другой день утром выходит номер лиссабонского «Меркурия» (тогда все издавались «Меркурии»). Номер журнала, появившегося в такую минуту, возбуждает даже некоторое любопытство в несчастных лиссабонцах, несмотря на то что им в эту минуту не до журналов; надеются, что номер вышел нарочно, чтоб дать некоторые сведения, сообщить некоторые известия о погибших, о пропавших без вести и проч. и проч. И вдруг – на самом видном месте листа бросается всем в глаза что-нибудь вроде следующего:

Шепот, робкое дыханье,Трели соловья,Серебро и колыханьеСонного ручья,Свет ночной, ночные тени,Тени без конца.Ряд волшебных измененийМилого лица,В дымных тучках пурпур розы,Отблеск янтаря,И лобзания, и слезы,И заря, заря!..