Зацепин

     У меня нет сына…

(Бросает Савве телеграмму.)

Савва

(читает)

«Сегодня умер Константин». Так вот разгадка! вот причина! Недаром он с утра ходил Угрюм и зол в хандре глубокой, Недаром так безумно пил… Удар, действительно, жестокий!.. * * * Гриша — образчик широких натур — Смолоду в крайности резко бросался: То миллионов желал самодур, То в монастырь запереться сбирался. И богомолец, и ротмистр лихой, И хлебосол — предводитель дворянства, Стал он со временем туз откупной — Эксплуататор народного пьянства. Откуп решили; герой не хотел Праздно сидеть на своем капитале И провалился — по новости дел…. Многие так провалились в начале. Бывший гусар, зарядив пистолет, Дерзко на бирже сыграл на остатки — Вывезло счастье!.. Уверовал свет В гений Зацепы… Постигнув порядки Новой эпохи, и он не дремал: Счастливо, нет ли, на бирже играя, Давние связи Зацепа скреплял, Ловко услуги свои предлагая: Деньги «свободные» взять у друзей И возвратить с дивидендом высоким — Чудное средство для скрепы связей! Гриша прослыл финансистом глубоким. Стали к нему, как ручьи в океан, Тайные нити успеха стекаться, Мысль озарила — неси к нему план, А без Зацепы не смей и соваться…. Слух по столице пронесся один — Сделано слишком уж дерзкое дело! Входит к Зацепе единственный сын: «Правда ли?», «Правда ли?» — юноша смело Сыплет вопросы — и нет им конца; Вспыхнула ссора. Зацепа взбесился. Чтоб не встречать и случайно отца, Сын непокорный в Москву удалился. Там он оканчивал курс, голодал, Письма и деньги отцу возвращая. Втайне Зацепа о нем тосковал…. Вдруг телеграмма пришла роковая: «Ранен твой сын». Через сутки письмом Друг объяснил и причину дуэли: «Вором отца обозвали при нем»…. Черные мысли отцом овладели, Утром он к сыну поехать хотел, Но и другая пришла телеграмма… Как ни крепился старик — не стерпел. И разыгралась воочию драма… * * * Князь острил, бурлил Зацепа, Леонид не уходил, Он посматривал свирепо Да с азартом водку пил. Савва — честь ему и слава! — «Сядем в горку!» — вдруг сказал. Стол накрыт — пошла забава, Что ни ставка — капитал! Рассчитал недурно Савва: И Зацепин к ним подстал.

(1875)

Из поэмы «Мать»*

1 В насмешливом и дерзком нашем веке Великое, святое слово: «мать» Не пробуждает чувства в человеке. Но я привык обычай презирать. Я не боюсь насмешливости модной. Такую музу мне дала судьба: Она поет по прихоти свободной Или молчит, как гордая раба, Я много лет среди трудов и лени С постыдным малодушьем убегал Пленительной, многострадальной тени, Для памяти священной… Час настал!.. Мир любит блеск, гремушки и литавры, Удел толпы — не узнавать друзей, Она несет хвалы, венцы и лавры Лишь тем, чей бич хлестал ее больней; Венец, толпой немыслящею свитый, Ожжет чело страдалицы забытой — Я не ищу ей позднего венца. Но я хочу, чтоб свет души высокой Сиял для вас средь полночи глубокой, Подобно ей несчастные сердца!.. Быть может, я преступно поступаю, Тревожа сон твой, мать моя? прости! Но я всю жизнь за женщину страдаю. К свободе ей заказаны пути; Позорный плен, весь ужас женской доли, Ей для борьбы оставил мало сил, Но ты ей дашь урок железной воли… Благослови, родная: час пробил! В груди кипят рыдающие звуки, Пора, пора им вверить мысль мою! Твою любовь, твои святые муки, Твою борьбу — подвижница, пою!.. 2 Я отроком покинул отчий дом. (За славой я в столицу торопился.) В шестнадцать лет я жил своим трудом И между тем урывками учился. Лет двадцати, с усталой головой, Ни жив, ни мертв (я голодал подолгу), Но горделив — приехал я домой. Я посетил деревню, нивы, Волгу — Всё те же вы — и нивы, и народ… И та же всё — река моя родная… Заметил я новинку: пароход! Но лишь на миг мелькнула жизнь живая. Кипела ты — зубчатым колесом Прорытая — дорога водяная, А берега дремали кротким сном. Дремало всё: расшивы, коноводки, Дремал бурлак на дне завозной лодки, Проснется он — и Волга оживет! Я дождался тягучих мерных звуков… Приду ль сюда еще послушать внуков, Где слышу вас, отцы и сыновья! Уж не на то ль дана мне жизнь моя? Охвачен вдруг дремотою и ленью, В полдневный зной вошел я в старый сад; В нем семь ключей сверкают и гремят. Внимая их порывистому пенью, Вершины лип таинственно шумят. Я их люблю: под их зеленой сенью, Тиха, как ночь, и легкая, как тень, Ты, мать моя, бродила каждый день. У той плиты, где ты лежишь, родная, Припомнил я, волнуясь и мечтая, Что мог еще увидеться с тобой, И опоздал! И жизни трудовой Я предан был, и страсти, и невзгодам, Захлеснут был я невскою волной… Я рад, что ты не под семейным сводом Погребена — там душно, солнца нет; Не будет там лежать и твой поэт… · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · И наконец вошел я в старый дом, В нем новый пол, и новые порядки; Но мало я заботился о том. Я разобрал, хранимые отцом, Твоих работ, твоих бумаг остатки И над одним задумался письмом. Оно с гербом, оно с бордюром узким, Исписан лист то польским, то французским Порывистым и страстным языком. Припоминал я что-то долго, смутно: Уж не его ль, вздыхая поминутно, Читала ты в младенчестве моем Одна, в саду, не зная ни о чем, Я в нем тогда источник горя видел Моей родной, — я сжечь его был рад, И я теперь его возненавидел. Глухая ночь! Иду поспешно в сад… Ищу ее, обнять желаю страстно… Где ты? Прими сыновний мой привет! Но вторит мне лишь эхо безучастно… Я зарыдал; увы! ее уж нет! Луна взошла и сад осеребрила, Под сводом лип недвижно я стоял, Которых сень родная так любила. Я ждал ее — и не напрасно ждал… Она идет; то медленны, то скоры Ее шаги, письмо в ее руке… Она идет… Внимательные взоры По нем скользят в тревоге и тоске. «Ты вновь со мной! — невольно восклицаю. — Ты вновь со мной…» Кружится голова… Чу, тихий плач, чу, шепот! Я внимаю — Слова письма — знакомые слова! вернуться