1850

<Из «сантиментального путешествия Ивана Чернокнижникова по петербургским дачам»>*

<1>

Ферапонт овчину дубил И руку себе зашибил. Он стал овчину бранить, Когда руку стало сводить; А я скажу ему на то, Что он бранил ее ни за что! Так знай же ты, детина, Что может ушибить и овчина, Когда ты дурак И делаешь не так.

<2>

О, если б мог я шар земной Схватить озлобленной рукой, — Схватить… измять и бросить в ад!.. Я был бы счастлив… был бы рад!..

<3>

Злодею выбиты все зубы, Порок достойно награжден.

<4> Другу Копернаумову

Люблю твой пламенный азарт, Когда, с небритой бородою, Накрывшись шляпою кривою, Идешь сражаться ты в бильярд, Когда ты с чашей пуншевой Кружок друзей своих обходишь И вензеля ногами водишь Пред хладно-чинною толпой, Когда, вооружась бутылкой, На драку радостно спешишь Иль стулом франта по затылку Как бы перуном ты разишь! Так, удаль мне мила твоя, Твоим я видом восторгаюсь, И сам кием вооружаюсь, И в драку смело лезу я!

<5>

Была прекрасная погода — С злодеем ты гулять пошла, И все дивились на урода, С которым ты нежна была; И канареечного цвету Его безвкуснейший жилет Являл осьмое чудо свету. Он был, казалось, средних лет, В его наружности холодной Не замечалось и примет Ни той осанки благородной, Ни энергии юных лет, Которые к твоим услугам — Твои покорные рабы — Мы предлагаем друг за другом По воле сердца и судьбы… Скажи: ужель сей зверь небритый Твоей душою овладел? Быть может, что вчера побитый В харчевне грязной он сидел? А нынче вдруг такой наградой Он наслаждается, глупец, Которая была б отрадой Для наших пламенных сердец. Каким достоинством сокрытым Тебя сей зверь очаровал? Скажи, не глазом ли подбитым? Иль ядом лести и похвал? Иль против воли ты, Мария, Под гнетом роковой тоски, Небритого и злого змия Себе избрала в женихи? Но ты, быть может, непослушна Веленьям матери своей И, к злому зверю равнодушна, По сердцу жаждешь ты связей?.. О, если так… узнай, что ныне Три сердца, полные тобой, Блуждают в мире, как в пустыне, Под гнетом страсти роковой. Внемли же страстные моленья Влюбленных пламенных сердец! Но если ты без сожаленья Идешь с злодеем под венец — О! Гнев наш будет дик и страшен! Где ты гуляешь с ним теперь, Лежать там будет бездыханен, Безгласен, мертв сей лютый зверь… А сами мы, сплетясь руками, Низринемся в пучину вод… И трупы хладные волнами К ногам жестокой принесет!

<6>

Несчастный день! позорный день! День срама и стыда! Я вел себя как глупый пень, Да, да, да, да! да, да, да, да! Смотрите, рощи и поля, Меж вас идет колпак… Я был глупее журавля… Так, так, так, так! так, так, так, так! «Ты жалкий трус! ты жалкий трус!» — Она кричит вослед. К ней никогда не возвращусь… Нет, нет, нет, нет! нет, нет, нет, нет!

<7>

Нет, мало места здесь возвышенной натуре; Пойду я в дикий лес прислушиваться к буре!

1854

«Кто видит жизнь с одной карманной точки…»*

Кто видит жизнь с одной карманной точки, Кто туп и зол, и холоден, как лед, Кто норовит с печатной каждой строчки Взимать такой или такой доход, — Тому горшок, в котором преет каша, Покажется полезней «Ералаша». Но кто не скрыл под маскою притворства Веселых глаз и честного лица, Кто признает, что гений смехотворства Нисходит лишь на добрые сердца, — Тот, может быть, того и не осудит, Что в этом «Ералаше» есть и будет.

«Взирает он на жизнь сурово, строго…»*

. . . . . . . . . . . . . . . Взирает он на жизнь сурово, строго, И, глядя на него, подумать можно: (У! у него здесь) (надо указать на лоб) (много! много!) Солидный вид и страшный мрак во взоре, И на челе какой-то думы след, Отрывистость и сухость в разговоре… Да! Мудрецом его признает свет! Такая внешность — мудрости залогом, Без всякого сомненья, быть должна… Она ему способствует во многом, И уважение внушает всем она!.. вернутьсявернутьсявернуться