14 марта 1860

Первый шаг в Европу*

Как дядю моего, Ивана Ильича, Нечаянно сразил удар паралича, В его наследственном имении Корсунском, — Я памятник ему воздвигнул сгоряча, А души заложил в совете опекунском. Мои домашние, особенно жена, Пристали: «Жизнь для нас на родине скучна! Кто: „ангел!“, кто: „злодей!“ вези нас за границу!» Я крикнул старосту Ивана Кузьмина, Именье сдал ему и — укатил в столицу. В столице получив немедленно паспорт, Я сел на пароход и уронил за борт Горячую слезу, невольный дар отчизне… «Утешься, — прошептал нас увлекавший черт, — Отраду ты найдешь в немецкой дешевизне», — И я утешился… И тут уж недолга Развязка мрачная: минули мы брега Священной родины, минули Свинемюнде, Приехали в Берлин — и обрели врага В Луизе-Августе-Фернанде-Кунигунде. Так горничная тварь в гостинице звалась. Но я предупредить обязан прежде вас, Что Лидия — моя дражайшая супруга — Ужасно горяча: как будто родилась Под небом Африки; в ней дышат страсти юга! В отечестве она не знала им узды: Покорно ей вручив правления бразды, Я скоро подчинил ей волю и рассудок (В сочельник крошки в рот не брал я до звезды, Хоть голоду терпеть не может мой желудок), И всяк за мною вслед во всём ей потакал, Противоречием никто не раздражал Из опасенья слез, трагических истерик., В гостинице, едва я умываться стал, Вдруг слышу: Лидия бушует, словно Терек. Я бросился туда. Вот что случилось с ней.. О ужас! о позор! В небрежности своей, Луиза, Лидию с дороги раздевая, Царапнула слегка булавкой шею ей, А Лидия моя, не долго размышляя… Но что тут говорить? Тут нужны не слова; Тут громы нужны бы… Недвижна, чуть жива, Стояла Лидия в какой-то думе новой. Растрепана коса, поникла голова: «На натиск пламенный ей был отпор суровый!..» Слова моей жены: «О друг, Иван Ильич! — Мне вспомнились тогда. — Здесь грубость, мрак и дичь, Здесь жить я не могу — вези меня в Европу!» Ах, лучше б, душечка, в деревне девок стричь Да надирать виски безгласному холопу!

«О гласность русская! Ты быстро зашагала…»*

О гласность русская! ты быстро зашагала, Как бы в восторженном каком-то забытье: Живого Чацкина ты прежде защищала, А ныне добралась до мертвого Кювье.

Мысли журналиста при чтении программы, обещающей не щадить литературных авторитетов*

Что ты задумал, несчастный? Что ты дерзнул обещать?.. Помысел самый опасный — Авторитеты карать! В доброе старое время, Время эклог и баллад, Пишущей братии племя Было скромнее стократ. С неостывающим жаром С детства до старости лет На альманачника даром Пишет, бывало, поэт; Скромен как майская роза, Он не гнался за грошом. Самая лучшая проза Тоже была нипочем. Руки дыханием грея, Труженик пел соловьем, А журналист, богатея, Строил — то дачу, то дом. Нынче — ужасное время, Нет и в поэтах души! Пишущей братии племя Стало сбирать барыши. Всякий живет сибаритом… Майков, Полонский и Фет — Подступу к этим пиитам, Что называется, нет! Дорог ужасно Тургенев — Публики первый герой — Эта Елена, Берсенев, Этот Инсаров… ой-ой! Выгрузишь разом карманы И поправляйся потом! На Гончарова романы Можно бы выстроить дом. Даже ученый историк Деньги лопатой гребет: Корень учения горек, Так подавай ему плод! Русский обычай издревле «Брать — так уж брать» говорит… Вот Молинари дешевле, Но чересчур плодовит! Мало что денег: почету Требовать стали теперь; Если поправишь работу, Рассвирепеет, как зверь! «Я журналисту полезен — Так сознаваться не смей!» Будь осторожен, любезен, Льсти, унижайся, немей. Я ли, — о боже мой, боже! — Им угождать не устал? А как повел себя строже, Так совершено пропал: Гордость их так нестерпима, Что ни строки не дают И, как татары из Крыма, Вон из журнала бегут…

Знахарка*

Знахарка в нашем живет околодке: На воду шепчет; на гуще, на водке Да на каких-то гадает травах. Просто наводит, проклятая, страх! Радостей мало — пророчит всё горе; Вздумал бы плакать — наплакал бы море, Да — господь милостив! — русский народ Плакать не любит, а больше поет. Молвила ведьма горластому парню: «ЭЙ! угодишь ты на барскую псарню!» И — поглядят — через месяц всего По лесу парень орет: «го-го-го!» Дяде Степану сказала: «Кичишься Больно ты сивкой, а сивки лишишься, Либо своей голове пропадать!» Стали Степана рекрутством пугать: Вывел коня на базар — откупился! Весь околоток колдунье дивился. «Сем-ка! и я понаведаюсь к ней! — Думает старый мужик Пантелей. — Что ни предскажет кому: разоренье, Убыль в семействе, глядишь — исполненье! Черт у ней, что ли, в дрожжах-то сидит?..» Вот и пришел Пантелей — и стоит, Ждет: у колдуньи была уж девица, Любо взглянуть — молода, полнолица, Рядом с ней парень — дворовый, кажись, Знахарка девке: «Ты с ним не вяжись! Будет твоя особливая доля: Милые слезы — и вечная воля!» Дрогнул дворовый, а ведьма ему: «Счастью не быть, молодец, твоему. Всё говорить?» — «Говори!» — «Ты зимою Высечен будешь, дойдешь до запою, Будешь небритый валяться в избе, Чертики прыгать учнут по тебе, Станут глумиться, тянуть в преисподню: Ты в пузыречек наловишь их сотню, Станешь его затыкать…» Пантелей Шапку в охапку — и вон из дверей. «Что же, старик? Погоди — погадаю!» — Ведьма ему. Пантелей: «Не желаю! Что нам гадать? Малолетков морочь, Я погожу пока, чертова дочь! Ты нам тогда предскажи нашу долю, Как от господ отойдем мы на волю!» вернутьсявернутьсявернутьсявернуться