(1874)

2. На погорелом месте Славу богу, хоть ночь-то светла! Увлекаться так глупо и стыдно. Мы устали, промокли дотла, А кругом деревеньки не видно. Наконец увидал я бугор, Там угрюмые сосны стояли, И под ними дымился костер, Мы с Трофимом туда побежали. «Горевали, а вот и ночлег!» — «Табор, что ли, цыганский там?» — «Нету! Не видать ни коней, ни телег, Не заметно и красного цвету. У цыганок, куда ни взгляни, Красный цвет — это первое дело!» — «Косари?» — «Кабы были они, Хоть одна бы тут женщина пела». — «Пастухи ли огонь развели?..» Через пни погорелого бора К неширокой реке мы пришли И разгадку увидели скоро: Погорельцы разбили тут стан. К нам навстречу ребята бежали: «Не видали вы наших крестьян? Побираться пошли — да пропали!» — «Не видали!..» Весь табор притих… Звучно щиплет траву лошаденка, Бабы нянчат младенцев грудных, Утешают ребят старушонка: «Воля божья! усните скорей! Эту ночь потерпите вы только! Завтра вам накуплю калачей. Вот и деньги… Глядите-ка сколько!» — «Где ты, бабушка, денег взяла?» — «У оконца, на месячном свете, В ночи зимние пряжу пряла…» Побренчали казной ее дети… Старый дед, словно царь Соломон, Роздал им кой-какую одежу. Патриархом библейских времен Он глядел, завернувшись в рогожу; Величавая строгость в чертах, Череп голый, нависшие брови, На груди и на голых ногах След недавних обжогов и крови. Мой вожатый к нему подлетел: «Здравствуй, дедко!» — «Живите здоровы!» — «Погорели? а хлеб уцелел? Уцелели лошадки, коровы?..» — «Хлебу было сгореть мудрено, — Отвечал патриарх неохотно, — Мы его не имели давно. Спите, детки, окутавшись плотно! А к костру не ложитесь: огонь Подползет — опалит волосенки. Уцелел — из двенадцати — конь, Из семнадцати — три коровенки». — «Нет и ваших дремучих лесов? Век росли, а в неделю пропали!» — «Соблазняли они мужиков, Шутка! сколько у барина крали!» Молча взял он ружье у меня, Осмотрел, осторожно поставил. Я сказал: «Беспощадней огня Нет врага — ничего не оставил!» — «Не скажи. Рассудила судьба, Что нельзя же без древа-то в мире, И оставила нам на гроба Эти сосны…» (Их было четыре…) 3. У Трофима Звезды осени мерцают Тускло, месяц без лучей, Кони бережно ступают, Реки налило дождей. Поскорей бы к самовару! Нетерпением томим, Жадно я курю сигару И молчу. Молчит Трофим, Он сказал мне: «Месяц в небе Словно сайка на столе» — Значит: думает о хлебе, Я мечтаю о тепле. Едем… едем… Тучи вьются И бегут… Конца им нет! Если разом все прольются — Поминай, как звали свет! Вот и наша деревенька! Встрепенулся спутник мой: «Есть тут валенки, надень-ка!» — «Чаю! рому!.. Всё долой!..» Вот погашена лучина, Ночь, но оба мы не спим. У меня своя причина, Но чего не спит Трофим? «Что ты охаешь, Степаныч?» — «Страшно, барин! мочи нет. Вспомнил то, чего бы на ночь Вспоминать совсем не след! И откуда черт приводит Эти мысли? Бороню, Управляющий подходит, Низко голову клоню, Поглядеть в глаза не смею, Да и он-то не глядит — Знай накладывает в шею. Шея, веришь ли? трещит! Только стану забываться, Голос барина: „Трофим! Недоимку!“ Кувыркаться Начинаю перед ним…» — «Страшно, видно, воротиться К недалекой старине?» — «Так ли страшно, что мутится Вся утробушка во мне! И теперь уйдешь весь в пятки, Как посредник налетит, Да с Трофима взятки гладки: Пошумит — и укатит! И теперь в квашне солома Перемешана с мукой, Да зато покойно дома, А бывало — волком вой! Дети были малолетки, Я дрожал и за детей, Как цыплят из-под наседки Вырвет — пикнуть не посмей! Как томили! Как пороли! Сыну сказывать начну — Сын не верит. А давно ли?.. Дочку барином пугну — Девка прыснет, захохочет: „Шутишь, батька!“ — „Погоди! Если только бог захочет, То ли будет впереди!“» — «Есть у вас в округе школы?» — «Есть». — «Учите-ка детей! Не беда, что люди голы, Лишь бы были поумней. Перестанет есть солому, Трусу праздновать народ… И твой внук отцу родному Не поверит в свой черед».