(7-10 августа 1874)

Элегия*

А.Н. Еракову

Пускай нам говорит изменчивая мода, Что тема старая «страдания народа» И что поэзия забыть ее должна. Не верьте, юноши! не стареет она. О, если бы ее могли состарить годы! Процвел бы божий мир!.. Увы! пока народы Влачатся в нищете, покорствуя бичам, Как тощие стада по скошенным лугам, Оплакивать их рок, служить им будет муза, И в мире нет прочней, прекраснее союза!.. Толпе напоминать, что бедствует народ В то время, как она ликует и поет, К народу возбуждать вниманье сильных мира — Чему достойнее служить могла бы лира?… Я лиру посвятил народу своему. Быть может, я умру неведомый ему, Но я ему служил — и сердцем я спокоен… Пускай наносит вред врагу не каждый воин, Но каждый в бой иди! А бой решит судьба… Я видел красный день: в России нет раба! И слезы сладкие я пролил в умиленьи… «Довольно ликовать в наивном увлеченьи, — Шепнула Муза мне. — Пора идти вперед: Народ освобожден, но счастлив ли народ?..» Внимаю ль песни жниц над жатвой золотою, Старик ли медленный шагает за сохою, Бежит ли по лугу, играя и свистя, С отцовским завтраком довольное дитя, Сверкают ли серпы, звенят ли дружно косы — Ответа я ищу на тайные вопросы, Кипящие в уме: «В последние года Сносней ли стала ты, крестьянская страда? И рабству долгому пришедшая на смену Свобода, наконец, внесла ли перемену В народные судьбы? в напевы сельских дев? Иль так же горестен нестройный их напев?..» Уж вечер настает. Волнуемый мечтами, По нивам, по лугам, уставленным стогами, Задумчиво брожу в прохладной полутьме, И песнь сама собой слагается в уме, Недавних, тайных дум живое воплощенье: На сельские труды зову благословенье: Народному врагу проклятие сулю, А другу у небес могущества молю, И песнь моя громка!.. Ей вторят долы, нивы, И эхо дальних гор ей шлет свои отзывы, И лес откликнулся… Природа внемлет мне, Но тот, о ком пою в вечерней тишине, Кому посвящены мечтания поэта, Увы! не внемлет он — и не дает ответа…

(15–17 августа 1874)

«Хотите знать, что я читал? Есть ода…»*

Хотите знать, что я читал? Есть ода У Пушкина, названье ей: Свобода. Я рылся раз в заброшенном шкафу…

Пророк*

Не говори: «Забыл он осторожность! Он будет сам судьбы своей виной!..» Не хуже нас он видит невозможность Служить добру, не жертвуя собой. Но любит он возвышенней и шире, В его душе нет помыслов мирских. «Жить для себя возможно только в мире, Но умереть возможно для других!» Так мыслит он — и смерть ему любезна. Не скажет он, что жизнь ему нужна, Не скажет он, что гибель бесполезна: Его судьба давно ему ясна… Его еще покамест не распяли, Но час придет — он будет на кресте; Его послал бог Гнева и Печали Рабам земли напомнить о Христе.

(Август 1874)

Ночлеги*

1. На постоялом дворе Вступили кони под навес, Гремя бесчеловечно. Усталый, я с телеги слез, Ночлегу рад сердечно. Спрыгнули псы; задорный лай Наполнил всю деревню; Впустил нас дворник Николай В убогую харчевню. Усердно кушая леща, Сидел уж там прохожий В пальто с господского плеча. «Спознились, сударь, тоже?» — Он, низко кланяясь, сказал. «Да, нынче дни коротки. — Уселся я, а он стоял. — Садитесь! выпьем водки!» Прохожий выпил рюмки две И разболтался сразу: «Иду домой… а жил в Москве… До царского указу Был крепостной: отец и дед Помещикам служили. Мне было двадцать восемь лет, Как волю объявили, Наш барин стал куда как лих, Сердился, придирался. А перед самым сроком стих, С рабами попрощался, Сказал нам: „Вольны вы теперь, — И очи помутились, — Идите с богом!“ Верь, не верь, Мы тоже прослезились И потянулись кто куда… Пришел я в городишко, А там уж целая орда Таких же — нет местишка! Решился я идти в Москву, В конторе записался, И вышло место к Покрову. Не барин — клад попался! Сначала, правда, злился он. Чем больше угождаю, Тем он грубей: прогонит вон… За что?.. Не понимаю! Да с ним — как я смекнул поздней — Знать надо было штучку: Сплошал — сознайся поскорей, Не лги, не чмокай в ручку! Не то рассердишь: „Ермолай! Опомнись! как не стыдно! Привычки рабства покидай! Мне за тебя обидно! Ты человек! ты гражданин! Знай: сила не в богатстве, Не в том — велик ли, мал ли чин, А в равенстве и братстве! Я раболепства не терплю, Не льсти, не унижайся! Случиться может: сам вспылю — И мне не поддавайся!..“ Работы мало, да и той Сам половину правил, Я захворал — всю ночь со мной Сидел — пиявки ставил; За каждый шаг благодарил. С любовью, не со страхом Три года я ему служил — И вдруг пошло всё прахом! Однажды он сердитый стал, Порезался, как брился, Всё не по нем! весь день ворчал И вдруг совсем озлился. Кастит!.. „Потише, господин!“ — Сказал я, вспыхнув тоже. „Как! что?.. Зазнался, хамов сын!“ — И хлоп меня по роже! По старой памяти я прочь, А он за мной — бедовый!.. „Так вот, — продумал я всю ночь, — Каков он — барин новый! Такие речи поведет, Что слушать любо-мило, А кончит тем же, что прибьет! Нет, прежде проще было!“ Обидно! Я его считал Не барином, а братом… Настало утро — не позвал. Свернувшись под халатом, Стонал как раненый весь день, Не выпил чашки чаю… А ночью барин словно тень Прокрался к Ермолаю. Вперед уставился лицом: „Ударь меня скорее! Мне легче будет!..“ (Мертвецом Глядел он, был белее Своей рубахи.) „Мы равны, Да я сплошал… я знаю… Как быть? сквитаться мы должны… Ударь!.. Я позволяю. Не так ли, друг? Скорее хлоп И снова правы, святы…“ — „Не так! Вы барин — я холоп, Я беден, вы богаты! (Сказал я.) Должен я служить, Пока стает терпенья, И я служить готов… а бить Не буду… с позволенья!..“ Он всё свое, а я свое, Спор долго продолжался, Смекнул я: тут мне не житье! И с барином расстался. Иду покамест в Арзамас, Там у меня невеста… Нельзя ли будет через вас Достать другое место?..» вернутьсявернутьсявернутьсявернуться