Да и что значили все эти советы в ее жизни, если она целиком была подчинена любви, о которой никто из них, дававших свои советы, и понятия не имел (так, во всяком случае, считала она).

Она научилась с первых же сказанных ей слов угадывать «поможет — не поможет», она научилась не робеть, не отводить глаза, как в первые дни.

…Но она не сумела выбрать из того немногого, что ей предлагалось, такое, чтобы все было по его: «…и крыша над головой, и огромная просторная постель, и теплый уютный огонь…» Такого она не нашла. «Да и есть ли вообще такое?» — как-то даже подумала она, отчаявшись.

И все-таки на одном из свиданий, необыкновенно счастливая (он все спрашивал: «Что это с тобой такое?»), она изо всех сил сдерживала себя, чтобы сразу не раскрыть свою тайну, и как могла таилась, предчувствуя его скорую радость, которую так и хотелось выложить тут же и бежать как можно скорее в их дом, о котором он так мечтал. И она отвечала, смеясь: «А вот угадай, а вот угадай!» А он пытался угадать и говорил про возможную надбавку к ее зарплате, про неожиданный отъезд ее родителей (у него свое было на уме), про какую-нибудь обновку… Да мало ли про что! А она смеялась и качала головой из стороны в сторону, веселясь и забавляясь его недогадливостью, и вот, не выдержав, она поцеловала его и объявила, что больше им не надо мерзнуть на улице, что у них есть, наконец, свой дом, и крыша над головой, и уютный теплый огонь, и свечи. И дальше все слово в слово о его мечте.

Как он был рад! Как сорвался с места! Как потянул ее за собой! И как она сказала ему: «А это совсем не туда, это в другую сторону».

Как он целовал ее потом на скрипучей раскладушке в маленькой узкой комнате, казавшейся им тогда раем!

И как она была счастлива!

Ведь именно этого хотелось ее возлюбленному, и она сделала все, чтобы ему было хорошо. Какой ценой достигла она своей цели, она не считала. Лишь изредка приходили на память поездки на квартирную «биржу», выстаивания там часами, выслушивания жесточайших условий и самое обидное: «Девушкам не сдаю — не те нынче пошли девушки».

Вспоминалось, как сидела на работе, дожидаясь конца рабочего дня, чтобы скорее побежать на «биржу», как возвращалась ни с чем, как просыпалась ночью и, глядя в серый полуночный потолок, отчитывала себя за неумение сделать, казалось бы, такое простое дело — найти квартиру.

И вот все это теперь позади, и они могут наслаждаться своей любовью. «Ущипни меня — не верю, мне кажется, — говорил один из них другому, — это сон…»

И они ласково щипали друг друга и снова погружались в свое счастье, казавшееся тогда вечным и незыблемым.

Вспоминалось ей и то, как горевали, как переживали ее уход из дома родители. Но об этом ей не хотелось думать, и она — сильная — не давала ходу въевшимся в сознание материнским уговорам, отцовским угрозам. Отделаться от них она не могла, но нашла силы, чтобы не дать им мучить себя — она так умела.

…Два года пролетели как один день — солнечный и счастливый. Ровно через два года на пороге их сказочного дома появился хозяин, вернувшийся из загранкомандировки, и попросил их освободить квартиру. И тогда их любовь лишилась крыши, к которой уже привыкла и без которой не могла обходиться.

— Знаешь, милый, — как-то сказала она ему, — мне нельзя возвращаться домой, к матери, к отцу… Неудобно после всего того, что случилось… Давай вместе поищем что-нибудь еще, снимем что-то вроде нашей прежней квартиры, в которой нам было так хорошо. — И когда она так говорила, почему-то надеялась, нет, скорее только угадывала в себе эту надежду, что на этот раз он возьмет на себя хлопоты по поиску новой крыши для их любви. Еще бы! Ведь ему так нравилось быть с ней, когда он захочет и столько, сколько захочет.

И еще хотелось ей сказать (но она так и не сказала об этом, чтобы не расстроить его, не поставить в неловкое положение), что деньги, которые она «наскребала» каждый раз за их квартиру, ей стало добывать все сложнее и сложнее. Во-первых, росли цены, во-вторых, все отложенное уже было взято, все время, которое называется «свободным», израсходовано. Не брать же его из тех драгоценных часов, которые она приберегала на их свидания.

Но она только подумала о том, чтобы сказать ему о своих трудностях, а вслух сказала: «Да ты не волнуйся — все у нас с тобой будет по-прежнему…».

Ему тоже очень хотелось, чтобы все было по-прежнему. И он засуетился, забеспокоился, но хлопоты его были какими-то внутренними: там, внутри, он рвался с места, бросался куда-то, бежал сломя голову. Но очень скоро даже внутри себя бегать надоело. Куда легче было «отбалтываться»: он набирал номер ее телефона и, подбодрившись и придав голосу деловой и озабоченный тон, произносил в трубку, непременно опережая ее, чтобы сразу перехватить инициативу: «Ну как у тебя? — имелись в виду результаты поиска квартиры, и тут же, не дожидаясь, так как отлично знал, что ей в ее нынешнем положении было совсем не до квартиры, объявлял: — А у меня пока ничего. Знаешь, бегал, звонил, теребил всех своих знакомых».

«Ну и?..» — с надеждой вопрошала она.

«Ну и ничего…» — не щадил он ее.

И угасало в трубке, словно таяло ее безнадежное, слабеющее на глазах: «Да?..».

Он разыгрывал активную деятельность перед самим собой. Он понимал весь комизм своих действий. Но что было делать? Да, он ходил на «биржу». Но первая же старуха, к которой он обратился со своей просьбой, оглядела его с головы до ног, словно раздела догола и так, голому, при всем честном народе и объявила: «А вы, молодой человек, свои амурные дела могли бы устраивать и без моего участия. Надо понимать людей и видеть, к кому и зачем можно, а к кому и нельзя обращаться…» Что такое было в его облике, что так выдавало его, разбираться он не стал.

Но любви хотелось. Он привык к ней, как к пище, которую надо принимать в определенные часы.

«Послушай, — сказал он как-то после сообщения о якобы очередном провале (тут он просто врал, потому что, как это ни парадоксально, но он вообще прекратил поиски квартиры). — Жаль, такой вариант лопнул… Он был бесподобен».

«А где?» — спросила она его упавшим голосом.

«Да что теперь об этом… — оборвал он ее, потому что переходил к главному. — Слушай, ты ведь живешь у подружек, да? — И, не дожидаясь ответа, воровато оглянувшись, прикрыв рукой телефонную трубку, проговорил шепотом: — Ну, как ты не понимаешь, может же кто-нибудь из них в этот вечер где-то там… такое… ну переночевать, что ли? Ну, ночуешь же ты где-то, ну, в общем, ты понимаешь меня. Или пусть на худой конец погуляет там… Я не знаю — ну час, ну два… Ну хватит же нам с тобой… Ты слышишь меня, дорогая?..».

Она молчала.

«Ну должны же мы как-то устроить наши дела. Так же не может все это продолжаться. Мы же — живые люди. Ты слышишь меня?»

Она слушала его молча, потому что никому из подруг не говорила, что ночует на вокзалах. Но она даже в таком своем положении, по-прежнему желая угодить ему, пообещала «договориться».

Еще не зная к кому, она пошла к какой-то несуществующей теперь подруге (они были в ее жизни два года назад — до него). «Раз он так просит, раз ему этого так хочется…» Но тут она поймала себя на мысли, что отложила бы свидание на другой раз. И хотя она попыталась подавить в себе это первое в ее жизни робкое сопротивление, потому что, как и прежде, его желание было для нее превыше всего на свете, оно не слушалось ее, разрасталось в ее душе, порождая еще не изведанное ею чувство свободы, за которым распахивались двери в какой-то новый для нее, непонятный, но радостный, полный жизни мир.

На краю

— Гляди, не уведи жениха, — оглядывал жену Наталью Петр Иванович.

— А если все-таки уведу, — кокетливо спрашивала Наталья, подмигивая своему мужу, — тогда что?

— Что, что… Тогда умру… и все. Всю жизнь в страхе живу, — поворачивая ее за плечи и еще раз оглядывая напоследок — все ли в порядке, — серьезней говорил Петр Иванович, а взглянув на часы, заторопил жену. — Пора, пора тебе, уже опаздываешь.