— Вот, — Сенька немногословен. Он протягивает Николаю аккуратно сложенную бумагу, косится на неунимающегося кобеля…

— Я тут ни при чем…

Николай, шевеля губами, читает листок из ученической тетрадки в клеточку. Потом, тяжело наклонившись, кладет его под сапог, чтоб ветром не унесло, распрямляется, сдвигает на самый затылок кепку:

— Дублером, знать, будешь. Ну, ну. Давай. Только я здесь один вот скоро двадцать годков как, и все без дублеров обходился. А оно там черт его разберет — может, с тобой и лучше будет. Да цить же ты! — одергивает он пса. — Поживем — увидим. Да ты присаживайся, располагайся. И твое теперь это владение. Давай хозяйнуй. Да провалился б ты!.. Цить!..

Кобель даже на грубые слова Николая отвечает ласковым преданным повизгиванием, помахивает хвостом, шерсть на нем садится, но сразу же снова поднимается дыбом, глаза наливаются кровью, натягивается тяжелая цепь, он в ярости роет землю лапами — не нравится ему Сенька.

— Что это он так на меня, уйми, — распоряжается Сенька, — работать вместе.

— Да разве ж его уймешь, — отвечает Николай. — Как кого невзлюбит — конец. На всю жизнь. Характер у него такой: редко кого понимает. А уж ежели приноровится — жизнь готов отдать. Ты уж на него не серчай — он при исполнении, как и ты теперь. Привыкайте друг к другу.

— Ишь ты, прямо заходится, — недовольно кивая в сторону кобеля, говорит Сенька. Ему уже надоел этот надсадный лай. — А что, если его того — палкой для первого разу, чтоб сразу и поставить все на свои места, а?

— Не заслужил он того. Еще обидится, — говорит Николай и начинает надевать на босу ногу огромные сапоги. Пока Николай возится с сапогами, Сенька корчит рожу и замахивается на кобеля.

Тот уже не лает, а просто заходится непрерывающимся криком…

— Оставь животную, не трожь, — говорит Николай. — Не будь дураком, не чипляй…

Надев сапоги, Николай потоптался на месте — размялся и, сделав Сеньке знак рукой, дескать, пошли, подался в глубину сада по утоптанной гладкой тропке. Сенька за ним.

Долго ходили они по саду. Николай, сутулясь, сцепив руки за спиной, — впереди, Сенька, здоровый, в модных широченных книзу штанах, позевывая, — сзади. День на исходе. Жара спала. Ожило и побежало по чистому небу белоперое облако. С того места, где стояла сторожка, доносится по-прежнему лай Колькиного кобеля.

— Долго мы так ходить будем? — вдруг спросил Сенька. — Что тут, других дел нету?

— А какие ж в саду дела-то, — с хитринкой произнес Николай, — отец твой знал, куда тебя приткнуть. Привыкай, брат, к безделью. Так-то вот.

— Ну, дела, — протянул Сенька, вчерашний выпускник сельской школы, сегодня — колхозный сторож.

…У костра сидели молча. Со стороны деревни, из клуба слышались голоса, обрывки музыки, песен. Полная луна замерла в августовском, роняющем звезды небе. Кобель недружелюбно косился в сторону Сеньки и, поперхиваясь от злости, следил за каждым его движением.

Николай сидел на фуфайке, постеленной прямо наземь, обхватив колени руками, и нет-нет да и подгартывал вывалившиеся угольки на место — в жар костра.

— Ну, что, теперь приступим к главному сторожевому делу, — с бывалым видом и нескрываемой издевкой изрек Сенька, — завалимся, что ли, спать…

— А что ты думаешь, — согласился, подмигнув ему, Николай, и они пошли в хижку, где стояли двухэтажные нары с соломенными матрацами.

— Где лучше работается? — спросил, посмеиваясь, Сенька.

— Наверху, — ответил Николай.

— Ну и работка, — поделился с Николаем Сенька, когда уже засыпали, — за что только деньги платят?

Николай не ответил.

Кобель лежал на пороге хижки, лишь изредка поднимая резко голову, прислушиваясь, поводя ушами, и снова уютно укладывался на распростертые мягкие лапы.

— Николай, Коль, — шептал Сенька среди ночи с верхних нар вниз Николаю, — Колька, паразит, ты что, не слышишь?.. Надо мне, на-а-до, Коль…

Николай храпел себе и храпел, затихая при Сенькином шепоте, а потом разражаясь еще пуще.

— Коль, а Коль, слышишь, да проснись же ты, окаянный, — шипел в ночь Сенька, ерзая на нарах и проявляя все нарастающие признаки тревоги.

Кобель то и дело поднимал голову и прислушивался к Сенькиным мольбам. Каждый раз в нем рождалось подобие сдавленного рычания, не вырывающегося наружу, чтобы не нарушить сладкого сна хозяина.

Сенька раскачивал нары рукой, ногой пытался дотянуться до Колькиного плеча — но тщетно, Николай спал крепким сторожевым сном, и только кобель поглядывал на Сеньку своими недобрыми глазами.

— Колька, черт, слышь, не придуряйся. Ведь не спишь же. Слышишь, а? Я вот пожалюсь председателю, что ты тут ни черта не делаешь, спишь только… А? Слышь… Пожалюсь. Ну, слышишь ты или нет, — почти плакал Сенька.

…Наверное, под самое утро, когда рассвело и кобель, потягиваясь, наконец отошел по своим сторожевым заботам от порога хижки, Сенька спрыгнул с нар и что было сил пустился бежать прочь от сторожки, от спящего беспробудно Николая, от сада. За ним следом по протоптанной хозяином тропинке бежал возненавидевший его Джульбарс…

Неизвестно, что бы из этого всего получилось, если бы в самый тот момент, когда кобель уже дотягивался до Сенькиных штанин, по саду не раздался хорошо знакомый хозяйский свист: фьють, фьють, что означало — «ко мне, ко мне, Джульбарс». Старый колхозный сторож приступил к исполнению своих обязанностей.

От перемены мест слагаемых

На этот раз его желание было куда сложнее предыдущего. «Закономерно, — решила она, — растет их любовь, а вместе с ней и их потребности, которые они оба, если, разумеется, они действительно любят друг друга, должны удовлетворять, чего бы это ни стоило. А иначе какая же это любовь. На то она и дается человеку, чтобы казалось, что ничего на свете нет недостижимого. То, чего ты не смог достичь один, достигнешь, став любимым, потому что в таком случае надо только захотеть, и все рано или поздно осуществится, и тем скорее, чем сильнее, чем крепче любишь. Для любви нет преград, а хлопоты по исполнению прихотей хотя и кажутся поначалу непреодолимыми, постепенно становятся приятными, а уже через какое-то время доставляют ни с чем не сравнимое удовольствие, потому что ты понимаешь, что цель, несмотря ни на что, достигается и приближается, и недалек тот день, когда…»

В самом начале это был просто поцелуй. Она помнила мгновение первого исполнения его желания, первый поцелуй ей запомнился навсегда.

Это было еще тогда, когда она жила с родителями, дома. Когда он приходил к ней под окна, а потом они стояли часами в подъезде. И тогда она поняла, какая это радость — угадывать малейшие прихоти возлюбленного. И она вглядывалась в него, боясь упустить что-нибудь. Это и стало целью ее жизни — любовь. Так она ее понимала.

А «задачи» становились все сложнее и сложнее. Что теперь значила ее щедрость, с которой она подарила ему первый поцелуй. Смешно даже было вспоминать об этом. Что он в сравнении с теперешними хлопотами в поисках квартиры, которую она решила снять, уйти из родительского дома, потому что с каких-то пор ясно ощутила, что встречаться просто так в парадных, на улице ему стало в тягость. «Вот бы нам оказаться как-нибудь совсем одним и чтобы никого, ни души кругом и крыша над головой, и тепло, и мы рядом, и мы лежим на огромной постели, и горит огонь, теплый и уютный, и потрескивают свечи…» — сказал он как-то, ежась от холода на осеннем пронизывающем ветру. Как же ей было непросто угодить ему и на это раз! Сколько пришлось походить, побегать, скольких спросить и каждый раз при этом смутиться — слишком она была молода еще для таких хлопот. И она боялась этого каждый раз само собой возникающего вопроса: «А зачем тебе-то? Тебе-то зачем? Иди, иди — молода еще». И почему-то после этих слов ее начинали оглядывать с головы до ног пренебрежительным, неприятным взглядом. Но она отводила глаза и, как обиженное дитя, надув губы, повторяла настырно и решительно: «Так все-таки да или нет?»