Тут прилизанный рассмеялся, и на лице его отразилась невероятная гордость за своё знание секрета и понимание его бесполезности. Милюль смотрела на прилизанного и смекала про себя: «Этот юноша – тоже дурак, но он очень любит себя хвалить. Судя по всему, он не может быть человеком, но очень хочет им казаться. Впрочем, что мне до него? Главное, о чём он теперь говорит. Опять о будущей войне. Любопытно: вчера говорили, война прошла, позавчера о том, что она вот-вот начнётся… а что было до того? Не помню. Жаль. Можно было бы отыскать какую-нибудь закономерность. Но, нет, это пустое. Никаких закономерностей отыскать не удастся. Нечего и пытаться. Вообще надо жить сегодняшним днём. Надо разобраться тут и выяснить, что же в сегодняшнем дне самое главное?»

Словно отзываясь на Милюлины мысли, юноша сказал радостно:

– А вот самое главное, самый-то рассвет вы с Прониной и проспали! Кусай, теперь себе локти, Громова! Только мы, настоящие мужчины, видели, как встаёт солнце над Москвой! Правда, Вован? – он обратился к стриженному.

Стриженный отвернулся от берега и, положив прилизанному руку на плечо, ответил:

– Рудик, старик, ты всегда знаешь: и как сказать и как устроить! Я твой кунак, нахер!

Тут они стали обниматься и хлопать друг друга по спинам. Милюль удивилась странному языку, на котором изъясняется стриженный. Зрелище растроганно обнимающихся парней развеселило её, и она рассмеялась. Оба обернулись на её смех и вперили в неё взгляды. Милюль сочла правильным потупить взор.

– Эй, Громова – окликнул её Рудик – ты, поди, думаешь, что мы мужеложцы? Ошибаешься! Предполагаю, в скором времени ты убедишься…

Милюль не поняла, о чём он, но откликнулся её патлатый друг:

– И не думай об этом! – заявил он. При чём Милюль показалось, что его, стоящие дыбом волосья, ещё более вздыбились.

Прилизанный Рудик осклабился:

– Вижу рыцаря! – громко и патетично воскликнул он, и, видимо, меняя тему разговора, добавил – За наш десятый «А»! За наше прошлое и будущее надо выпить!

Как по команде, Вован кинулся к встроенной в борт барной стойке и начал спешно разливать по стаканам жидкости из разноцветных бутылок. Его метания не показались Милюль интересными, и она, отслоняясь от борта, прошла в носовую часть.

Весь катер на котором немногочисленная компания плыла по каналу, являл собой довольно приземистую, плоскую конструкцию. Он так прижимался к реке, как будто вот-вот намеревался нырнуть под воду. Если в задней, открытой его части можно было ходить во весь рост, то передняя, застеклённая и накрытая железной крышей, напоминала салон очень широкого экипажа. Скорее, даже, автомобиля. Три ряда сидений с узким проходом посередине и шофёр за рулём, сидящий впереди, дополняли это сходство.

Пригнувшись, чтобы не биться головой о низкую, обшитую изнутри чем-то вроде кожи крышу, Милюль прошла меж рядов кресел и приблизилась к шофёру. Он действительно был самый настоящий шофёр. Он даже напомнил ей кучера, подвозившего их с нянечкой до морского порта и того мужика, который нёс им чемоданы. И взгляд такой же отстраненно-равнодушный, и борода… только стриженная. Шофёр напомнил ей и вчерашних бородатых рыболовов. Как их там? Игнатий и Фёдор Николаич. В общем, лицо шофёра показалось Милюль довольно простым. Только вот белая капитанская фуражка на его башке была совершенно неуместной, вырезанной из другого мира, из других обстоятельств, или отнятой у кого-то, которому она была бы куда более к лицу. Именно фуражка дала Милюль повод обратиться к водителю катера:

– Вы капитан? – спросила она, смутно ожидая, что он сейчас начнёт отнекиваться и оправдываться, скажет, например, как ему дали фуражку временно поносить. Но шофёр глянул на неё хитро и ответил с достоинством:

– А-то.

И говорить, вроде бы стало не о чем. Милюль посмотрела вперёд. За широким стеклом, выгнутым полукругом охватывающим кабину, за белым носом катера, медленно двигались навстречу ровные, обсаженные деревцами берега. Бетонная кромка окаймляла почти прямой канал, и казалось непонятным: зачем шофёр-капитан держится за руль, если поворачивать некуда?

Милюль вновь посмотрела на нелепого этого бородача, на руль, на приборы, тускло светящиеся из-под полукруглого зелёного стёклышка, перевела взгляд на обширное деревянное торпедо, в центре которого торчала красивая прозрачная полусфера с приборчиком внутри.

– Приборами интересуешься? – неожиданно спросил капитан.

Вот оно что! Оказывается, он подглядывал за ней!

– Ну, да – соврала Милюль – интересно тут у вас всё устроено… а это что? – и она щёлкнула пальцем по стеклянному куполу.

– Это компас – гордо, делая ударение на «А», молвил капитан – ему уже лет двести. Это не гирокомпас, а самый обычный, корабельный. По нему ещё наши деды ходили и прадеды. И внуки ходить будут. Только он вовсе и не нужен. В море, может, и нужен был бы, а тут совсем другие ориентиры.

Взяв правой рукой бинокль, капитан приложил его ко глазам и устремил вперёд. Всё более удивляясь, Милюль спросила:

– Товарищ капитан, скажите, пожалуйста, чего это вы там разглядываете?

– Да вот – солидно ответил капитан и, опустив бинокль, добавил многозначительно – смотрю.

Никогда ещё Милюль не приходилось слышать столь невразумительного и одновременно весомого объяснения. Она снова вгляделась вперёд, но не различила ничего кроме уходящей в утренний туман водной дороги.

С кормы раздался голос не-то Рудика, не-то Вована:

– Эй, Громова! Ты чего там? Идём, выпьем!

Милюль хотела, было встать и покинуть загадочного капитана, когда он спросил:

– Громова? Уж не Павла ли Алексеича дочь?

Милюль не успела придумать ответ, потому что с кормы снова позвали:

– Софья Павловна, мы к вам обращаемся!

– Павловна – тут же констатировал капитан – видал я твоего папашку и деда знаю – помолчав немного, он завершил свои, медленные, как движение катера мысли – ты, девонька, много не пей. Поаккуратнее тебе надо быть с нашим Рудиком. Лучше и не пить вовсе.

– Дядя Стёпа наш добрый ангел – раздался голос Рудика. Он подошёл сзади, держа в руках два стакана, наполненных золотистой жидкостью.

– Не мешай мне рулить, шантрапа – тем же спокойным голосом бросил через плечо капитан, которого, как выяснилось, звали Дядя Стёпа.

– Мы тише воды и ниже травы! – уверил его Рудик, и тут же обратился к Милюль – Софья Павловна, пойдём, опохмелимся?

– Рановато вы, молодые люди, в пьянство ударяетесь – пробубнил Дядя Стёпа.

– Уж это нам видней – ответил Рудик, и стало ясно, что Дядя Стёпа, хоть и старше, но никак не главнее его.

Милюль пожала плечами, послушно взяла стакан и вышла вместе с Рудиком из-под крыши, на открытую часть катера. Увидав их, Вован начал произносить заздравную речь:

– В этот день, друзья, мы шагнули в большую жизнь! Встало солнце, чего не видели наши девочки, потому что ужрались, но им и не нужно. Спасибо тебе, Рудик, за то, что ты так умеешь всё организовать. Мы сегодня с тобой и ты наш гений! Поэтому я предлагаю тост за здоровье. Как говорили наши деды, за наши славные победы! Значит, чтоб хуй стоял и деньги были! Ура!

Вован опрокинул стакан себе в рот. Рудик пригубил из своего. Патлатый друг поморщился, но последовал примеру Вована. Чтобы не отличаться от большинства, Милюль так же влила в себя содержимое стакана, после чего глаза её непроизвольно выпучились, а дыхание прекратилось. По обожжённому утренними излияниями пищеводу промчалась огненная волна. Жар ворвался в измученный желудок, оставляя за собой пахнущее дрожжами послевкусие. Так гадко ей ещё никогда не было.

– На вот, закуси – Рудик протягивал Милюль зелёное яблоко. Она взяла его и жадно съела.

– За что тебя уважаю, Сонька, так это за то, что ты пьёшь как мужик! – заявил Вован.

– Опять блевать будешь – предупредил патлатый.

– Ты, Шурик, пессимист – возразил Рудик – раз на раз не приходится. Из Соньки вонючий портвейн вылился, а здесь чистейший вискарь. В Союзе такого не сыщешь.