Так и на этот раз. Подступились жёны к братьям, а затем и сами братья к тому Иванушке: «Привези свою жену завтра к папе на всеобщую пьянку, то есть на пир». У папы не то день рождения отмечался, не то ещё какая годовщина. Может, день пограничника или Холовин. Скорее всего, Холовин, потому как праздник всё-таки уходил в ночь.

Вот братья Иванушке и говорят: «Давно мы твою молодую жену не видали, не слыхали. Привези да привези!» Иванушка, конечно, сообразил: хотят на смех поднять, да и послал их куда подальше. Так прямо и говорит: «Идите…»

Но жёны у братьёв были хитрющие. Они уже и самого царя батюшку уговорами одолели. Хотят, дескать, видеть золовку. Царь и дал слабину. Ничего не поделаешь, постарел видать. Приказывает сыну, чтоб на банкет без жены не приходил.

Спросить бы того хрыча: «Какой ты после этого царь, коли позволяешь всяким прошмандовкам над собой командовать?» Но спросить было некому, и ситуация стала критической. Отца родного не ослушаешься, хоть он царь, хоть не царь, а старый пень лесной.

Иван Царевич за советом к лягушке, а та говорит: «Не дрейфь Иван Царевич, мы им покажем козью морду!» Так и вышло. Собрались все на банкете, а как ночь наступила, явилась та лягушка в неузнаваемом образе и показала всем такие чудеса, какие ни Омару, ни Крабу не снились, а Креветка – и вовсе на лягушкином фоне меркнет. Из левого рукава, куда она предварительно сливала остатки вина, у неё вдруг вытекло целое озеро с пресной водой и обсаженное кустами и камышами. Из правого рукава, куда она складывала обгрызенные кости, у неё вылетели гуси-лебеди по тому озеру плавать. Про раков, правда, ничего точно сказать не могу, но можно предположить, что и раки там были!

Конечно, другие две жёны, которые это дело затевали, решили те самые чудеса повторить. Да только хрен с два! Ничего у них не вышло, лишь опозорились. Одна налила в рукав вина, от чего промокла и стала липкой и окончательно противной. Вторая – того хуже, напихала в рукав гусиных костей, да как махнёт! Результаты оказались самые плачевные. Угодила мослом царю в лобешник. Скандал, одним словом. Это означает, нечего пытаться повторить чужой фокус, если ты предварительно не потренировался. Тем более, если это не фокус, а самое настоящее чудо. Совершить чудо может далеко не каждый.

Вообще-то с некоторых пор я категорически против чудес. Никакой пользы от них на самом деле нет. Вред один. Всякое чудо грубо нарушает нормальное течение событий и, главное, оно нарушает равновесное состояние мысли. Поэтому, оценивая то или иное событие, я всегда задаю себе вопрос: чудо это или нет?

Если человек женился на лягушке, и ничего страшного от этого не случилось, то значит это никакое не чудо, а нормальное явление. Пусть хоть на табуретке женится. В конце концов, мы, раки-отшельники вполне спокойно сосуществуем с актиниями, катаем их на раковинах и никому от этого не плохо. Если лягушка наладилась регулярно превращаться в красну девицу, чтобы немного поработать уборщицей, так это тоже вполне обыденный случай. Мало ли кто кем работает? Бывает, сидит какой-нибудь начальник, делает вид, что управляет целой губернией, а в действительности он хуже, чем дуб стоеросовый, ибо даже желудей не даёт. Но вот когда люди заливают нефть в здоровенные железные корабли и тащат их через весь океан, чтобы где-нибудь за тридевять земель сжечь, это уже, на мой взгляд, чудо. Нефть из кораблей расплёскивается, доплывает до линии прибоя и губит нашего брата почём зря.

Так что знайте: от чудес всегда происходит беда и всякая погибель. Поэтому не гоняйтесь за чудесами, а гоняйтесь за истиной. От истины никогда погибели не бывает. Но где случилось чудо, там жди неприятностей.

Так и тут. Пошатнулось сознание молодого царевича. Потерял он здравое отношение к «существующей независимо от него и данной ему в ощущениях» реальности. Пошёл да и сжёг лягушачью шкурку в печи. Ну, на черта ему это было надо? А вот так у людей всегда. Сначала чего-нибудь понатворят, а потом отдуваются. Увидала жена-лягушка свою сгоревшую шкуру и только тут сообщила мужу-дураку о довольно странных договорных отношениях с каким-то злобным, но по-своему божественным существом.

Чего, спрашивается, раньше молчала? Почему не предупредить заранее: «Так, мол, и так, Ваня. У меня подписан контракт на три года. Лишь по истечении того срока мою шкуру можно хоть сжигать, хоть отдавать в музей на чучело»? Откуда было знать царственному отпрыску, что его жена не только лягушка по совместительству, но и верна заветам Ильича?.. Тьфу ты!.. Ильич тут не причём. Он – персонаж почти совсем другой истории. А в этой истории всё случилось из-за существования промежду женщиной-лягушкой и неким Кощеем Бессмертным договора, а иными словами – завета. Всякий завет, да будет вам известно, имеет срок, по истечении которого перестаёт действовать и сдаётся в архив. Потом он и вовсе пропадает где-нибудь на свалке, но до тех пор, пока сие соглашение функционирует, доколь не пришло положенное время, обе стороны обязаны его исполнять.

Как видим, договор с демонической сущностью по имени Кощей Бессмертный обязывал лягушку до поры до времени жить двойственной жизнью и лишь в будущем сулил долгожданное освобождение. Конечно, Иван Царевич отправился за тридевять земель, накостылял там Кощею, несмотря на то, что он бессмертный и привел эту сказку к ожидаемому всеми «хеппи-энду». Но мы-то знаем, что желаемое не есть действительное, а «хеппи-энд» придуман для того, чтобы дети от тяжких наук не плакали.

Я рассказал эту байку лишь для того, чтобы вы не сильно удивлялись тому, что Милюль то вдруг живёт под водой, а то среди людей. Всякая история имеет свой конец, но происходит он не тогда, когда кто-то кому-то ввалит по первое число, а лишь по истечении отмеренного ему предела.

В нашем случае конец должен произойти тогда, когда истечёт срок действия того самого завета, который сковал царственную свободу. Ту самую свободу, которая жила в душе всемогущего царя и его младшего сына, позволяла им зреть в корень и не отворачиваться от лягушки, фукая, да зажимая нос. Ту неуловимую волю, которую не каждый нащупает, да и не каждый из нащупавших удержит. Свободную волю, о которой я теперь сильно печалюсь.

* * *

На Милюль надвигалась огромная, еле различимая сквозь окружающую мглу, машина. Вот уже тёмным угловатым пятном прорисовался её силуэт. Вот уже стали видны торчащие во все стороны трубы и наконечники. Постепенно машина становилась видимой во всей своей механической, ужасной неотступности. Огромные колёса двигали с лязгом поршни и тяги, крутили друг друга. Зубцы шестерней, будто зубы вечно жующего ржавого рта, наползали на Милюль. Ещё немного, и слепая, железная громадина затянет её в себя и начнёт бить своими ржавчинами, перемалывать зубьями и даже не заметит, не услышит, как будет кричать Милюль, как её плоть станет с треском разрываться между неумолимых шестерёнок, обдавая их кровавыми фонтанами.

Милюль хотелось зажмуриться, но почему-то не получалось. Ухая, урча, грохоча и бухая, машина неотвратимо наезжала на неё. Всё громче, всё явственней заслонял белый свет медленный механический рокот. Он нарастал, обретая объём и пущую реальность.

Но чем явственнее становился звук, тем эфемернее выглядели жуткие механизмы. Звук разъедал надвигающийся необратимый ужас изнутри. Вот уже машина начала распадаться на фрагменты. Её шестерни стали постепенно обретать туманную прозрачность, сквозь которую проступало… ничего особенного не проступало сквозь истончающуюся ткань, из которой был соткан скрежещущий кошмар. Ничего, кроме радостного осознания: «Да я же сплю! Да, я сплю, это очевидно, но звук работающей машины не исчезает. Он тут. Вернее, я тут, около какого-то мощного и шумного механизма».

Милюль, хоть и проснулась, а продолжала лежать зажмурившись. Страшный сон оказался всего лишь сном, пустышкой, но ей, так же, как несколько секунд назад, не хотелось ничего видеть. Напротив, казалось, стоит посмотреть, как увидится нечто более жуткое, чем во сне. Милюль собрала всю волю, все душевные силы и открыла один глаз.