– Не буду тебя убивать – вынесла приговор Милюль, и отпустила мальчика. Он закашлялся, схватился за шею и усиленно задышал.

Милюль поднялась, одёрнула пижаму. Спросила:

– Ну, так что, мы договорились?

– Совсем ты, сеструха, сбрендила – ответил недобитый упрямец, за что моментально получил удар ногой в пах и скорчился.

Милюль собиралась, было ещё раз пнуть его, да так и замерла с занесённой ногой.

– Как ты меня назвал? – спросила девочка.

– Как, как – передразнил её поверженный, но не побеждённый издеватель – сядь, да покак!

– Давай договоримся – предложила Милюль – ты отвечаешь на мои вопросы, а я тебя за это не бью. Хорошо?

– Плохо – возразил упрямец, и, получив новую оплеуху, возмутился:

– Ты чего, я же ответил!

– Неправильно ответил – объяснила Милюль – отвечать надо правильно. Ну, ты готов?

Мальчик кивнул.

– Вот и славно – поощрила его сговорчивость Милюль – вижу, что мы поладим. Ещё раз спрашиваю: повтори, как ты только что меня назвал?

– Тебя? – переспросил мальчик и, увидев, как Милюль заносит над ним кулак, тут же вспомнил – сеструха.

– Хочешь сказать, что я тебе сестра?

– А кто же ещё?

– Н-да-а-а – Милюль задумалась. Любой человек меняется со временем. Меняется и окружающий его мир, но чтобы изменения происходили так катастрофично, это уже перебор. Позавчера этот мальчик был блистательным кадетом, героем и девичьей мечтой. Вчера он же был мелким и противным Алёшей, но опять никаким не родственником. Теперь же он назвал её сеструхой, а это всё-таки признание родства, хоть и в грубой форме.

– Сеструха – пробормотала Милюль – какое грубое слово. Почти старуха. Хотя… слушай, Алёша.… Ведь тебя зовут Алёша, или нет?

– Нет, я Кеша! – злобно сказал мальчик, но потом всё-таки поправился – Вообще-то я Павлик. Не ожидал, что ты забудешь о таком пустяке. Ещё вчера у тебя моё имя не вызывало никаких вопросов.

– Ага… ну, ладно. Павлик, так Павлик… – Милюль села на своё спальное место, взяла со столика лежавший там носовой платок и вытерла кровь из-под носа.

Перемены, произошедшие на этот раз, были настолько поразительны, что вчерашний рассказ Сергея Пантелеймоновича про водонапорную башню поблёк и померк. Происходящее не укладывалось в голове. Бесполезно было даже что-либо предполагать. Никакие объяснения не годились. Павлик прервал её размышления:

– Прости, сестра. Я забыл тебя поздравить с днём рождения. Не ожидал, что ты так сильно расстроишься. Давай помиримся. Я поздравляю тебя с днём рождения и желаю успехов в учёбе и счастья в личной жизни – сказав так, Павлик сел рядом и протянул ей невесть откуда взявшуюся у него морскую раковину. Милюль взяла раковину и, внимательно разглядывая её, спросила:

– Значит, у меня опять день рождения?

– Да. Раз в году он повторяется. Тебе всегда нравилась эта ракушка, вот я и решил её подарить…

– И что? – спросила Милюль – мне опять шесть лет?

Павлик хихикнул и явно вознамерился съехидничать, но передумал:

– Прости, сестра, я не знаю, как правильно тебе ответить. Боюсь, ты опять начнёшь драться – и добавил, вздохнув – ещё вчера ты была нормальной.

Ситуация продолжала оставаться нелепой, но уже наметились положительные сдвиги. Павлик не кривлялся и не дерзил. Милюль улыбнулась ему:

– Ага. Значит, сегодня со мной что-то не так?

– Конечно не так! – воскликнул Павлик – Ты как проснулась, так и несёшь нелепицу. Потом вот драться начала. На мой взгляд, по тебе психушка плачет.

Милюль удивилась непонятному слову:

– Не знаю, кто она такая, эта твоя психушка. Может плакать, сколько ей вздумается. Мне теперь надо подробно узнать, что было вчера.

– У тебя что, амнезия?

– Может быть. Я не знаю, что это такое. Вообще ты говоришь много незнакомых слов. Давай так: Ты расскажи мне, что мы вчера делали.

– Сняли штаны и бегали – брякнул Павлик и тут же демонстративно прикрыл рот ладонью – не дерись, я пошутил.

– Хватит шутить. Рассказывай.

– Рассказываю. Мы сели на катер и отправились вверх по Неве. Прошли мимо крепости Орешек. Пытались играть в пинг-понг, но дул сильный ветер и волан улетел. Потом ты играла с папой в шахматы. Потом мама позвала нас ужинать. Мы ужинали. Потом пошли на нос, и папа сказал, что завтра в честь твоего дня рождения, устроит артиллерийскую стрельбу, но нам во время стрельбы надо будет находиться в каюте, иначе оглохнем.

– Какой то бред – перебила Милюль Павлика – А шторм был?

– Вот, именно шторм, это и есть бред.

– Ну, хорошо. Значит, шторма не было?

– Абсолютно.

– А где Сергей Пантелеймонович?

– Спокойствие, сестра, только спокойствие! Не дерись, но я, честное пионерское, не знаю, о ком ты говоришь.

– Ладно, поверю на слово. Следующий вопрос: где тётка Юлия?

– Какая Юлия?

– Моя тётка, которая перед тем, как стать тёткой, была нянечкой – попыталась разъяснить Милюль.

В каюте повисла долгая пауза. Дети молча смотрели друг другу в глаза. Постепенно к Милюль приходило осознание того, что её вчера абсолютно не совпадает с тем вчерашним днём, о котором говорил сейчас Павлик. Для того чтобы быть уместной в этой жизни, ей придётся проститься и с тёткой и с Сергеем Пантелеймоновичем и даже с самими воспоминаниями о них. Судьба в очередной раз совершила над Милюль непонятную каверзу и опять переиначила окружающий мир. Да и сама она при этом изменилась так, что неизвестно, сколько ей стукнуло лет. Всё вокруг меняется так резко и непредсказуемо… только успеешь чуть-чуть приноровиться, как вдруг – хрясть, и всё исчезло, всё не так, всё по-другому. Неужели теперь так будет всегда?

Наконец, Павлик прервал молчание:

– Слушай, сеструха, или ты талантливо кривляешься, или действительно пора вызывать санитаров. Только где их взять в Ладожском озере?

– Где, где? – переспросила Милюль – разве мы не в море?

– Нет, сеструха, Ладога, конечно, большое озеро, но не море.

– Не называй меня, пожалуйста, сеструхой – поморщилась Милюль – мне это не нравится.

– Ну вот – огорчился Павлик – новый фокус. Как же тебя теперь величать?

– Вообще-то я Милюль.

Мальчик прыснул:

– Милюль! Вот умора! Точно, ты вчера перегрелась!

– Я не перегрелась. Но мои воспоминания о прошлом существенно отличаются от твоих. Согласись, что это не причина надо мной смеяться?

– Вот это да! – удивился Павлик – мало того, что ты говоришь как профессор, но ты, выходит, даже не помнишь, кто я такой. Не, ты основательно сбрендила! Во всяком случае, так выглядит со стороны.

– Думай, как знаешь. Но лучше постарайся войти в моё положение. Судя по всему, я ещё о многом могу тебя неожиданно спросить. Так что не удивляйся. У меня такое ощущение, что моя жизнь до сегодняшнего дня была совсем не такой, какой она виделась тебе.

– Какая дурь! – возмутился Павлик – Пришла охота придуряться, то, пожалуйста. Сколько угодно. Но сама. Я в эти игры не играю.

– Я тоже не играю с тобой, Павлик, и не шучу. Если уж так сложилось, что ты знаешь больше меня, то мне потребуется твоя помощь. Я не сильно тебя побеспокою. Покажи мне для начала, как пройти в уборную и ванную комнату.

– Куда? – Павлик выразил крайнюю степень удивления, как будто в этом новом мире люди никогда не умываются, и не ходят по нужде. Сие нелепое предположение Милюль отбросила и сформулировала вопрос иначе:

– Мне надо туда, куда все люди ходят по утрам, чтобы привести себя в порядок. Как это место, по-твоему, называется?

– Эти места всегда назывались гальюн и душевая, а вместе – санузел – язвительно и вместе с тем патетично заявил Павлик – Они на палубе. Мне что, провожать тебя туда?

– Гальюн – повторила Милюль, не замечая сарказма – ну что ж, гальюн, так гальюн. Пойдём, Павлик, покажешь, где тут у вас гальюн и этот… санузел.

Они вышли из тесной каюты в такой же тесный коридорчик, железная лесенка в конце которого вывела их на палубу. В лицо Милюль пахнуло ветром. И вчера дул ветер над палубой, но теперь в чём-то было необъяснимое отличие. Оно так и бросилось в душу, а вот сформулировать его никак не удавалось. Всё оно выскальзывало, не укладывалось в словесное определение. Чего-то явно не хватало Милюль в этом воздухе. Она внюхивалась до тех пор, пока, наконец, не нашла: Плотности! Точно! Она даже обрадовалась от того, как точно удалось сформулировать суть разницы. Не было в сегодняшнем воздухе солёной упругости, йодистой полноты вчерашнего ветра. Он был именно пресным и потому казался жидким. Милюль вздохнула и, глядя на несущиеся мимо серые волны, произнесла: