В твоих-то хоромах уютней! Мы будем довольны судьбой! Как крысы за гамельнской лютней, мы ринемся вслед за тобой! Но хиппи, наследник печали, растаял в кипящем дыму, И зрители сразу отстали, которые льнули к нему. Подначка — великое дело! Прекрасная вещь — западня! Воспеть же! (Отпеть же!) И смело вернуться к насущности дня. Но вскорости ж — новые траты… И снова увязывать вам Искусственные заплаты с естественной тягой к деньгам. Так хиппи, лишась интересов, несут на загривке, под блюз, Своих неотвязчивых бесов дублёный и замшевый груз. Мостами, лесами проносят на ниточках тоненьких шей, Не чуя, как носят, где сбросят непрошеный тучный трофей. Готовый к любым присосаться системам, филистер живёт Банальный. Не все согласятся, что имя ему — хиппиот. Трудней, чем зарубки на сучьях, давать хитрецам имена: Их лики меняются. Сущность их — та же во все времена. Буржуйство! Тебе не впервые Кататься у нищих на вые! На сотнях мостов, поворотов (Америка, Лондон, Мадрид) — Глянь: хиппи несут хиппиотов. Кто смотрит — всегда разглядит. Зима 1976

«Кто в романтику жизни не верит…»

Кто в романтику жизни не верит, Тот не верит (нелепая туша!) В океан, на земле занимающий Втрое более места, чем суша! Но и логику тот ненавидит, Кто, упёршись копытами в берег, Смотрит в море, — а моря не видит, Смотрит в небо, — а в небо не верит. 1976

Адам и Ева

— Нет! — сказала Ева. — Я упряма: Я не выйду замуж за Адама!             — Но почему и отчего? —             Скажи мне, будь добра!             — Да он калека! — у него             Недостаёт ребра. 1976

Закон песен

Хороводы вакханок в экстазе, Фавна к нимфе копытца несут… Что ж, сойдет, как рисунок на вазе, Но для лирики — чистый абсурд!        Лишь небесная страсть остается        В песнях вечной. (Лаура, живи!)        Существует, но вряд ли поется        Земноводная грубость любви. Кто там в рощу так робко прокрался? Притаился под сенью ветвей? Пой! — пока на балкон не взобрался, Не назвал Инезилью своей.        Пой — пока, по искусства законам,        Девять Муз во главе с Купидоном        Девять шёлковых лестниц совьют…        Серенады поют — под балконом.        На балконах — уже не поют. И, тем паче, с высот геликонов Тот сорвётся, кто тайны притонов С гордым видом выносит на суд. (Вас на пуговицы переплавят, Сир! А пуговицы — пропьют! Кто же карту краплёную славит?! Спрячь её, незадачливый плут!)        Очень многое — так нам сдается, —        Существует. Но… ах! — не поётся.        Грусть — поётся. Надеждой на чудо,        Упованием песня жива.        Но у блуда нет певчего люда;        Вещий голос-то взять им — откуда?        (Что поделаешь — жизнь такова!) Только тот, кто любви своей силой За возлюбленной тенью в Аид Мог спуститься, —        Тот песню для милой В неподкупных веках сохранит.        Коль же скоро во всяком напеве        Похоть та же и разницы нет,        То за что же вакханками в гневе        Был растерзан великий поэт? Жизнь — цветок. Ей закон — аромат. Не ищи же, теряясь по сортам, Божью искру в Калачестве Тёртом, Друг мечты и романтики брат!        Пой — цепляясь на лестничном шёлке;        Пой — пока твои мысли невинны        И пока на губах молоко        Не обсохло…                Пути твои долги,        Твои лестницы — длинны-предлинны,        Твой балкон — высоко,                                        высоко… 1977

О юморе

Говорят: «Народный юмор груб. Грубостью простому сердцу люб». Что вы! Юмор грубый чересчур — Он как раз для избранных натур!        Старый вертопрах                     наедине        Шепчет сальности чужой жене.        Вроде бы и юмор площадной,        Ан, глядишь, рассчитан для одной. Муженёк в угоду девке ржет. Посмеяться так же в свой черед, В стороне, с улыбкою кривой, Ждет жена соломенной вдовой.        То-то и оно, что грубый смех —        Смех кустарный, редкий, не про всех!        Не скажу, насколько он прожжен,        Да не про детей и не про жён! Груб, а ведь не каждого берет. (Ржёт конюшня — да и то не вся!) Что за притча? Что за анекдот, Если вслух рассказывать нельзя?        При мужьях нельзя, при стариках,        При маэстро, при учениках,        Там, где людно, там, где молодёжь,        При знакомых, незнакомых — то ж… Если двое крадучись идут «Посмеяться», третьего не взяв, Скоро эти двое создадут Царство смеха на его слезах.        Если шутка выстраданный вкус        Истинных артистов оскорбит,        Что же в ней «народного»?        Божусь, —        Лишь филистер грубостью подбит! Говорят: «Народный юмор груб, Грубостью простому сердцу люб». Что вы! Юмор грубый чересчур — Он как раз для избранных натур!        Вот смеются у дверей в кино.        Разве я не так же весела?        Но — что делать! — с ними заодно        Посмеяться так и не смогла… …Спутник селадонов и блудниц, Чёрных лестниц, краденых утех, Смех «плебейский» — для отдельных птиц. «Аристократический» — для всех. 1978