Братья его, мужики хозяйственные по всем статьям, с некоторых пор начали придираться к нему, уговаривали жениться.

Исай бурчал что-нибудь в знак протеста и под любым предлогом исчезал поскорее с их глаз. Со временем, однако, он нашел выход из положения и авторитетно заявлял, что с удовольствием женился бы, да не на ком — во всем селе нет ни одной подходящей девушки.

Возможно поэтому, в один прекрасный день, когда никого из братьев дома не было, мать подозвала его и, держа руку у рта, с полными слез глазами, сказала:

— Вот что я подумала, горюшко ты мое! Сейчас все девчата в город подались. Поэтому и в селе ни одной не осталось, чтобы тебе подошла. Мы с отцом посоветовались и подумали, что если б и ты поехал туда работать, может, и нашел бы там живую душу, что тебя полюбила бы… Ох, ох, как же мучилась я с тобой, пока ты маленький был! А ведь горе преследует меня до сих пор, хотя ты такой большой вырос…

Исай унаследовал от матери чувства жалости и сострадания, а поэтому сразу же выбежал во двор — его душили слезы.

А уже на следующий день запихал в чемодан кое-какую одежонку и, преисполненный надежд, поехал в город.

В городе долго слонялся по людным улицам. Потом решил отправиться на окраину, где заметил из окна вагона несколько зданий в строительных лесах. Подумал, что там он наверняка найдет для себя какую-нибудь работу.

Когда сошел с троллейбуса, увидел подъемный кран, а рядом три очень высоких здания. Поднес ладонь козырьком к глазам и, закинув голову, принялся считать этажи. Раза три начинал считать, пока не определил, что два дома по двенадцать этажей, а один — четырнадцать.

Компания ребят, человек десять, в оранжевых касках и в рабочих комбинезонах, прошла мимо него, и из обрывков разговоров, которые ему удалось уловить, он понял, что они идут обедать.

С чемоданом в руках, он последовал за ними. Вошел в столовую, расположенную в подвальном этаже, встал вместе с ребятами в очередь, с тремя из них сел за один стол. Когда все взяли по кружке пива, взял и он, но никто из них его даже не заметил, словно все были подслеповатыми. Только когда ребята вернулись на стройплощадку и Исай прошел туда же вместе с ними, один из них натолкнулся на Исая, сдвинул каску на затылок и процедил сквозь зубы:

— А ты, дядя, что здесь потерял?

— На работу пришел…

— Хе! Я с утра и до обеда успел уже пропотеть несколько раз, а он только на работу пришел! — и разразился смехом.

Потом парень окликнул высокого сухощавого рабочего, который мусолил в зубах давно погасшую сигарету. Тот быстренько подошел и стал допытываться, что Исай умеет делать. Когда услышал, что новичок работал и на кладке, и на бетоне, и столярное дело знает, взял его за руку и повел в вагончик, где было еще несколько человек. Один из них, в белой рубашке с галстуком, узнав, о чем речь, сразу посадил Исая писать заявление, а выяснив, что Исай — холостяк, тут же написал записку коменданту общежития.

Исай исколесил добрую половину города, прежде чем нашел пятиэтажное здание, в котором должен был жить. Первый человек, которого он там встретил, как раз и оказался комендантом.

Пенсионер, офицер в отставке, он страдал нервным тиком, который заставлял его непроизвольно подмигивать правым глазом. Комендант близоруко прочитал записку и смерил Исая взглядом с ног до головы.

Исай увидел, что комендант подмигивает, растерялся и стал раздумывать — чего этот человек хочет? Почему подмигивает? Может, ему денег дать? А комендант думал, что у этого здоровяка непременно должна быть протекция от кого-нибудь из министерства, раз его прислали в общежитие, где живут одни холостяки. Когда поднялись на пятый этаж, комендант, прежде чем открыть дверь, спросил, сколько у него детей и когда ему обещают дать квартиру. Исай вначале не понял вопроса, а когда комендант подмигнул еще раз, ответил, заикаясь и покраснев, как вареный рак, что детей у него нет и что он не женат.

Комендант облегченно вздохнул, вынул ключ из двери комнаты на двух человек и очень ласково пригласил Исая войти в угловую комнату на шестерых.

На столе валялись огрызки хлеба, кружки колбасы, картофельная кожура и несколько долек чеснока, стояла бутылка подсолнечного масла. На полу кучей навалены свернутые половики. Комендант зло выругался и, нахмурившись, пометил что-то в блокноте. Вечером, к возвращению ребят с работы, комната блистала чистотой. Когда позже зашел комендант, намереваясь учинить разнос неряхам, он замер, раскрыв рот, потом посмотрел на номер комнаты, чтобы убедиться, что не ошибся адресом.

Прошло несколько недель. Ребята вели себя по-прежнему и, в конечном счете все он, Исай, брал в руки веник и тряпку, чтобы навести чистоту, потому что терпеть не мог жить в доме, о котором не заботятся и где не подметено.

На работу его взяли бетонщиком, и он чувствовал большое удовлетворение от возможности подставить свое плечо там, где тяжелее, — так он привык поступать.

Худощавый, который оказался бригадиром, записал ему самый низкий разряд, подумав, что если Исай поднимет шум, он разряд повысит, а если нет — тем лучше. Больше будет его, бригадира, доля заработной платы, как специалиста высшего разряда. Через два месяца, когда Исай рассказал, от нечего делать, соседям по комнате, какой у него разряд и сколько он зарабатывает, один из ребят посоветовал ему перейти в бригаду столяров. Парень порекомендовал Исая своему бригадиру — молодому доброжелательному парню, а когда было получено разрешение начальства, Исай перешел к столярам. Здесь работали ребята веселые, разговорчивые и все моложе Исая. Узнав, что он не женат и в армии не был, стали хором над ним подшучивать. Впрочем, меру шуткам знали и, если рядом был кто-нибудь из девушек, начинали прославлять Исая, расхваливать его на все лады. В субботу сговаривались все вместе идти на танцы, но когда заходила об этом речь, Исай немедленно находил себе какое-нибудь занятие.

Один-единственный раз завлекли ребята Исая на обнесенную высокой проволочной сеткой танцплощадку, что возле центрального парка. Все время простоял он в тени дерева, наблюдая, как прыгают в танце мальчишки. Когда танцы были в самом разгаре, из роя молодежи выскочила девушка, некая Олина, с которой Исай работал на одной стройке, повисла у него на шее и начала с силой отрывать его от ствола липы, дергаясь в такт музыки и шепотом упрашивая его:

— Исай, прошу тебя, потанцуй со мной, а потом проводи меня до общежития, а то один все время целоваться лезет… Пристал, как банный лист… Проводи…

Он оторопел, и сколько ни старался, никак не мог понять, что он должен сделать — все произошло так неожиданно. Его пригласили танцевать и — это уже слишком! — попросили проводить домой. Представляете себе — проводить! Он оцепенел, словно врос в ствол дерева, и обалдело смотрел на девушку, которая из кожи вон лезла и все призывала его, упрашивала шепотом и умоляющим взглядом. Он думал, что задохнется от великого стыда, что не умеет танцевать. А когда несколько ребят подошли, окружили их с Олиной и со смехом увлекли ее за собой, у него словно камень с плеч свалился. Правда, она зло взглянула на него. В ее глазах сверкали острые, холодные искорки. Но она тут же захохотала и, дергаясь в танце, рядом с парнем, который обнял ее за талию, исчезла со всей своей свитой в толпе. Теперь Исай имел предлог не ходить на танцы, этот «рассадник разврата», и каждую субботу он уезжал домой. Прогулки свои он начал с того дня, когда сделал ошеломляющее открытие.

Он понимал, что легче всего познакомиться с какой-нибудь девушкой в автобусе. Вот уже скоро год, как он каждую субботу ездит домой. Нужно ему или нет — едет домой в автобусе, и большое для него несчастье, если в попутчики попадаются старик или замужняя женщина, какая-нибудь сердитая старуха или сопливый мальчишка.

А такой вот, как сегодня, ему еще не попадалось.

Исаю показалось, что у девушки рядом с ним на душе какое-то горе. Иначе она не улыбалась бы с такой горечью, не сидела бы столь грустной и не вздыхала бы. И не слепой он, слава богу, замечает, как она украдкой доглядывает на него краем глаза. И кое-что он видит в ее взгляде. Почти час назад, когда они отъезжали, он заметил слезу, тайком сбежавшую по ее реснице, слезу, которую она быстренько смахнула пальцем.