Уже знал: в Ленинграде живёт родная сестра Давидовича. У Технологического института.

Сперва приехали ко мне домой. В район Смольного. В маленькой квартирке на первом этаже. Вваливается сынок. С солдатами и автоматами. Замерли старики.

– Папанька, маманька, всё нормально. Так надо. Едем по заданию. Дайте-ка ключик от платяного шкафа. Сделаю на вечер из него оружейный.

Мамаша в прострации протянула ключик. С таким же успехом могла дать гвоздик.

Чемоданчик с магазинами автоматными бросил за диван. Предусмотрительность – слов нет!

– Сейчас уедем. Дела. Не волнуйтесь. Вернусь поздно. Один. Дверь закройте на оба замка. Никого не пускайте.

И умотался со своими конвойными. Проведал родителей, успокоил.

До сих пор даже себе не могу объяснить: почему болтаться по городу отправился с пистолетом? Перед друзьями повыпендриваться? Вот я какой, гляньте-ка. В форме офицерской и при нагане! Зачем? Неужели я действительно был такой дурак? По пустым бутылкам пострелять? Во дворе? Лучше сразу поехать на Литейный. В приёмную Большого дома. Да и патронов лишних у меня не было.

Но, тем не менее, повёз своих бойцов к сестре Давидовича. Она встретила – только на шею мне не бросилась. И то потому, видимо, что муж в углу кухни стоял. Оробевший.

– Завтра днём заберу орлов. Вечером – поезд.

Излишне повторять, что закончил речь настоятельной просьбой, чтоб «смотрела». За ними. И – «ни-ни».В ответ, естественно, побожилась. Давидович, гад, уже плясал на кухне вприсядку. Фёдоров масляно блестел греческими буркалами.

Позвонил по телефону. Поехал на Петроградскую сторону. Старый огромный дом на Чкалова. Огромная «коммуналка» [73] . К друзьям молодости. Наша первая семейная пара. Алька и Люськой. Это – который стучал «кабернухой» по Петропавловскому бастиону [74] .

Будний день. Они были дома. Привёз бутылку «сухого». Расположились на кухне. Всё, как когда-то.

Люсенда закудахтала:

– Как у вас там, наверное, здорово. Шланг звонил. Рассказывал о вашей посиделке. В «Арктике». И твои письма читали. Смеялись, так смеялись. Вместе с Клариссой. Тебе привет большой…

Я погладил внутренний карман тужурки. Вот мужика кларисскиного я б погонял по кухне коммунальной. А впрочем, нет. Был бы выше этого. И всё же… Как там у Величайшего, в главе 21, «Полёт»: «Совершенно неизвестно, какою тёмной и гнусной уголовщиной ознаменовался бы этот вечер…»

Упоения мои о мести прервала соседка. Красавица-блондинка Розита. Немногим старше нас, пожалуй. С неизменной сигаретой. Врач-терапевт районный.

– А! Кого мы видим? Солдатик мой, пациентик. Или ты не солдатик? Не разбираю я. Был у меня один. В чине капитана. Ужасный солдафон. Просто мудила. Сухого? Выпью немного. За тебя, солдатик. Как твоя моча?

Именно этим вопросом Розита стала неизменно встречать меня, начиная с моего третьего курса в Горном. Шла специализация. Проходили медкомиссию.Парней, без отклонений ежели, зачисляли в группу «Поиски месторождений радиоактивных элементов». Считалось наиболее мужественным и значимым.

Распределение на уран. Остальных – на общие и сейсмические методы. И тех, кто специально туда желал.

Дружок, Савва, приговаривал:

– Все хочут ручонки к атомной бомбе-то приложить. У всех они чешутся-то, ручонки.

В том тогда она была. Наша романтика.

И вдруг! Зовёт меня к себе декан, Юрий Николаевич:

– Ты глянь-ка, а? Чего-то у тебя вот с этим анализом не того. Пересдать тебе надо этот зачёт. Или зачислю на общие методы.

А он сам и возглавлял это самое термоядерное направление. И по учебнику его мы воспитывались. (Под подушкой с которым Попович спал в Печенге). И в его экспедицию на Тянь-Шань я два сезона с Саввой лазал.

Это был удар ниже пояса. В то место, откуда…, ну, Вы понимаете.

Кинулся за помощью. К Розите. Она мне меланхолично:

– Одолжи у друзей. Вон у Петуха. Сделаю тебе анализ.

Петух, конечно же, не отказал. Ему такой мелочи, естественно, было не жаль. Потребовал пива. В отличие от нас со Шлангом, Жека с раннего детства мог пить всё. «Кроме воды и керосина» [75] .

Я согласился. Об чём речь? Только поставил условие:

– Сперва дело. Пиво потом.

Розита скривилась, увидев анализ Петуха:

– Да-а. Хрен редьки оказался не лучше. Ты, Жека, мудила, пиво, видимо, раньше всё же выпил.

И мне, милостиво:

– Ладно. Напишу тебе сама. Ерунда это всё. Юношеское. Блок «Стюардессы» будет.

Милая, дорогая Розита! В тот момент ты в очередной раз судьбу мою направила туда, куда я и приехал. В конце концов.А так попал бы в группу Академика. Он продолжал на «общих методах поисков» дело своих известных родственников – Глебовских. И попал бы, может, служить с ним в одну часть. И не увидел бы Печенги. Двух Михаилов, Поповича, Леща…

Сидели на кухне допоздна. Алька, было, заикнулся:

– Пойти в военкомат самому, что ли?

Люсенда ему категорическим образом:

– Я тебе пойду, я тебе пойду! Сразу же вон, как Кларис…, – осеклась, на меня, глянув.А меня уже в сон клонило.

Ехал в пустом вагоне трамвая номер двенадцать. Домой. Ствол, донельзя надоевший, я так и не обнажил. Не пугал друзей.

Старики, бедолаги, не спали. Караулили. Какой же я был дурак!

А пославшие в дисбат Искама – умнее? Лучше? А отдавший приказ по туалету командующий?Да ладно. Чего там!

На следующий день забрал своих. У Давидовича – синяк под глазом. Радостно пояснил:

– Ох, хорошо-то как было, товарищ лейтенант. На танцы сходили. В общагу. Ну, спасибо вам, ну спасибо!

А я подумал: «Пронесло! Ну, спасибо, Господи».Вернулись в действительно ставшую родной Печенгу.

12. Любой ценой

Добрался я-таки до «Костыля». Шнапс немецкий. Из братской ГДР. Водка как водка. Странно: как Белоусу её сохранить удалось. Подозрительно. Но воля у Мишани железобетонная. Я б и пустую стекляшку сберечь не удосужился.

Всем досталось по чуть-чуть. Гарбузёнок нахваливал:

– Ничего не скажешь. Научились. У нас. Рецепт вывезли.

Мишутка подхватил:

– Ага. Вместе с янтарной комнатой.

Лещ не стал дегустировать:

– Я уже. Не стоит мешать.

Гринька заволновался:

– Это когда же это? Много было «костылей» что ли, старички? А я где был?

– Да нет, – лениво пояснил Лещ, – В том смысле, что я «уже». С Колей-комбатом. Затащил меня в каптёрку. Для компании. Стакан у него подозрительно воняет «Тройным».

Стали обсуждать: действительно Коля реквизует у солдатиков одеколон с личными помыслами. Вызревать идея напрашивалась. Насыпать пургена в фонфурик. И заслать Коле. Обратились за советом к ПНШ:

– Слышь, маршал Шапошников, ты у нас геолог-минеролог. Химию глубже всех познавал. Будет в «Тройном» пурген растворяться, аль нет? – особенно заинтересовался проблемой Лещ. Он из стакана зачуханного хлебнул, видать теперь «откат» сказывался одеколонный.

Мишутка с апломбом, как у алхимика, завуалировал:

– А как же! Всенепременно. Только засыпать надо много. Толочь и засыпать. И болтать. Как засыпать же – не ведаю. Горлышко в пизурке-то крохотное.

– А растворится? – засомневался Лещ.

– Там уж видно будет. Главное засыпать.

– Чему вас только учили? – забурчал Гринька, – У нас на «шахте» [76] поступали короче. Из фунфырика выливали в кружку. А туда уж сыпь чего хошь.

– И чего же это вы туда сыпали-то, виноделы? – с присущей только ему одному задушевностью, поинтересовался Белый Ус.

– Много чего можно. Для коктель-ейльности. Например, чеснока, – ухмыльнулся плодо-выгодно Гарбузёнок.

– Е…твою…, – охнул непритворно Лещ, – И с такой кружкой подойти к Коле? Испей, мол, отец-комбат родной.

– Ещё есть путь, – уводил тему в никуда ПНШ, – Давайте в пустую склянку от «Костыля» набухаем «Тройничков». Сколько влезет. И всего напихаем. Горло позволяет. И получится сувенир. Из братской группы войск. Отказаться будет трудно.

– Очень плодотворная идея, – поддержал я, – Жаль посудину испохабим. Навечно. А так в ней можно наш разводить. Отечественный. И потреблять, как шнапс.