«Ты даже не представляешь, как это гнетет, – доверчиво рассказывала она. – Чем больше у тебя приятелей , тем меньше среди них друзей. На сто товарищей получается один запятая тридцать три сотых настоящего друга. Это значит, что человек понимает и сопереживает только на ноль запятая тридцать три сотых от допустимого минимума. Но дальше – хуже. После тысячи знакомых на каждую следующую сотню приятелей вообще выходит только по ноль целых фиг десятых настоящего друга со средней погрешностью в полчеловека…»

Как-то на досуге она попробовала составить перечень всех-всех людей, которых когда-либо встречала. У среднестатистического человека, по ее подсчетам, до 35 лет происходит семьсот-восемьсот знакомств. У себя Гоца насчитала две с половиной тысячи условных единиц приятелей. Мы немного поиграли в математику, и вот что у нас вышло.

Если перемножить количество приятелей (шт.) на цену таких знакомств (кому-то грош цена, кто-то вообще убыточный, а кое-кто, как вот я, стоит миллион), выраженную в условных единицах, а потом все сложить, получим общую прибыль от общения на текущий миг экзистенции. Это дело можно отобразить в графике, который будет напоминать колебание курса доллара или кардиограмму, где фазы ускоренного сердцебиения соответствуют наиболее волнующим знакомствам, что языком баксов-стерлингов означает приток зарубежных инвестиций.

На данном этапе наших с Гоцей отношений взаимные финансовые вклады предвещали слияние кардиобаксов в могучий холдинг, со всегда доступным лизингом, петтингом и факторингом по схеме «джаст-ин-тайм».

Впрочем, без шуток. Я прекрасно понимал, что такое страх перед толпой «приятелей» и «приятельниц». Больше того, я понимал, за что ее так все любят. Мне самому уже было мало той пайки внимания, которая мне выделялась. Что это такое – проводить с любимым человеком один вечер в неделю? Хотелось, чтобы она сидела целый день в кафе, имела свой зарезервированный VIP-столик, куда я каждую четверть часа приносил бы новую чашечку сен-чи, или кружечку пива, или свежий салатик «Бардак». А может, она пожелала бы клубный сэндвич Б. Л. Т.? Я заботился бы о ней, а она меня за это любила бы и уважала, называла бы своим мужчиной.

Глядя на нее, представлял себе, как Гоца будет выглядеть в горном снаряжении – летом мы непременно поедем ко мне в горы, на несколько недель, с палаткой. Пошатаемся малость по лесам, позагораем голышом.

А в августе махнем на Шацкие озера, там как раз бархатный сезон будет. Хватит с нее европ, пусть полюбуется немного на украинские красоты. Будем одни в убогой пансионатской комнатке любить друг друга на скрипучей койке… но сперва – стоя, возле окна.

Я буду заботиться о ней, а она пусть за это меня любит и уважает и пусть называет «своим мужчиной».

Этого достаточно – только бы любила меня одного.

Но нет же, Гоца где-то моталась целыми днями. Мы встречались во второй половине недели, преимущественно в четверг вечером, чтобы вместе провести время до понедельника. А чем она занималась в остальное время? Меня осаждали мучительные подозрения. Например, относительно других парней – у нее было столько приятелей! Каждый не прочь бы сделать с нею то же самое, на что имел право только я. Ах, как больно предполагать, что она могла позволить еще кому-нибудь ласкать губами этот нежный пушок на ягодицах, нюхать кожицу подмышек, покусывать ее грудки, касаться изгиба талии, где помещались ее самые чувствительные точки, ее самые чувствительные точки!

То, что я жил с ней и влагал в нее свой мастихин, совсем не означало, что она таки отдалась мне и отныне навеки принадлежит мне одному. О, как это было коварно с ее стороны! Какой маневр! Я не мог украсть того, что и так лежало, где положили. Но кто это мне говорил: она поимеет любого, тогда как ее не поимеет никто? Золотые слова! Все, кто в нее совался, полагали, что объятия Гоцы и ее сокровищница – это уютная фазенда, где можно разложить свои шмотки, посеять свеколку, посадить дерево, одним словом, стать хозяином. Но то была не фазенда – и я понял это тогда же, когда и все прочие, то есть слишком поздно. У Гоцы Дралы, дикой девы, между ног было отверстие в пустоту, в небытие, которое невозможно выкрасть, невозможно наполнить, откуда невозможно вернуться. Суперписька.

Гоца – ценнейшее сокровище в этом застойном городе, в этом тесном мире. Бесхвостые макаки и павианы – такие же, как я, – вели кровожадную охоту на нее. Да разве мог я так просто отдать ее другим, когда это сокровище принадлежало мне по праву? Мне, мне одному (скрежещу зубами).Я боялся их, невидимых и небезопасных конкурентов. Тонких стиляг с декоративными бородками. Смешных интеллектуалов, причесанных и начитанных. Ловких широкоплечих мачо с кошельками и модными тачками. Боялся зрелых мужчин и совсем юных подростков, со стороны которых опасность самая большая, ибо ничто не умиляло и не искушало Гоцу сильнее, чем незрелость и невинность, которую она могла заполнить собой. Все, все они были против меня, и каждый здесь порождал вероятность, и каждый здесь был мне лютый враг.

Глава VIII Попытка абстрактного базара-2. El Condor Pasa

1

Конечно, временные преимущества были у меня. Ведь именно я был на гребне симпатий Гоцы. Но уж кому, как не мне, знать про ее непостоянство? Без вмешательства в ее карму тут не обойтись.

Конечно, не подумайте, что я такой примитив и просто жажду владеть ею, словно территорией. Еще раз объявляю: все мои действия были продиктованы четким пониманием того, почему мы должны быть вместе. Вот мои аргументы.

Во-первых – картины. Личность, которая рисовала такие вещи, должна была очень остро ощутить (если не увидеть хотя бы раз прямо) то, что я называю Рельефным Временем. Недаром, ой, недаром Гоца выбрала объектом своего таланта именно абстракцию – очень красноречиво для меня. Факт, что Гоца на пороге Рельефа, имел очень прямые подтверждения в технике письма. Те же настроения, особенный потусторонний колорит, проникновение знакомого в незнакомое… А ее неподдельная многозначительность? Нет, по-другому и быть не могло. Гоца без пяти минут мне посестра.

Во-вторых, у Гоцы светились глаза – сияли густым янтарно-зеленым светом. Такой оттенок означал, что человек впритык приблизился к Откровению Рельефного Времени.

В-третьих, встреча и понимание, которое между нами произошло, – не случайны по определению. Что-то непостижимое привело Гоцу Дралу ко мне, чтобы я разделил с ней свои намерения. В этом, если угодно, я видел пафос собственной космической миссии.

Каждый, кто узрел Рельефное Время, моментально припоминает для себе многослойную временность Бытия, а главное – припоминает саму необходимость двигаться дальше, вглубь, идя на призыв бесконечности. Конечно, когда Гоца сама увидит эту гигантскую волну Бытия, что поднялась вот тут, за кулисами маразма, то сама попросится в компанию. И тогда мы сможем вдвоем исследовать далекие территории, вдвоем открывать новые земли, вместе свидетельствовать о Жизни и Смерти. Не было у меня более пылкого и потаенного желания, чем разделить с кем-нибудь Знание о поразительном мире за пределами картинки.

И тут, в приливе фантазирования, явилось мне видение, и было оно романтическим и щемящим. Мы переедем в Канаду. Говорят, там бескрайние территории. Неделю едешь в автомобиле, а кругом сплошь прерии да горизонт. Свобода… Именно так она и выглядит – канадские равнины, вкусный северный ветер. Осень, я чувствую запах сосен. Говорят, канадские сикоморы – самые высокие в мире. Нам будет хорошо на этих землях.

Без надоедливого внимания, в глухом провинциальном захолустье, среди чужих людей, где никому не будет до нас дела. Дальше за Канадой уже ничего нет. Край света. По-моему – это идеальные условия для исследований, для творчества, экспериментов и для высокой любви двух сердец. 2

Но все пошло немного не так. Гоца сказала мне, что пробудет в Украине еще два месяца, а потом вернется в Монреаль. У меня онемели коленки. «А как же я?» – только и смог подумать. Эта новость ужаснула меня.