Не знаю, чем уж нас так очаровал этот фильм, но после него и меня, и Гоцу потянуло на «философские темы». Мы стали жертвами того настроения, в котором хочется поделиться с человеком чем-то очень личным, открыться, рассказать другому о себе то, чего не рассказывал еще никому.

– Ты знаешь, – начала Гоца, – я иногда думаю: куда я иду? Зачем я иду туда? А куда бы я хотела идти? Ну, ты пойми меня правильно…

– Да, я понимаю… – кивал я, а сам думал: «Вот оно, подлое настроение откровенностей в полтретьего ночи!»

– У меня есть все. Но оно все какое-то… не такое, как выглядело издалека, ты понимаешь? Я не знаю, что мне теперь делать, когда у меня есть все. Я не могу никому сказать об этом, потому что другим будет трудно понять, как это: иметь все и быть недовольной. Меня это удручает, – Гоца скривилась и поглядела куда-то вбок. – Меня это удручает, и я не знаю, что мне с этим делать. Иногда хочется бросить все. Начать все сначала. Иногда хочется убежать в монастырь, чтобы не думать, как жить дальше. Иногда хочется жить на безлюдном острове, чтобы никогда больше не видеть людей. Иногда… я знаю, я говорю сейчас наивные вещи…

– Нет-нет, я не поэтому улыбаюсь, продолжай…

– Иногда я просто хочу забыть себя и думать, что я бедная девушка, которая не знает, с чего начать взрослую жизнь, которая боится того, что ее могут не захотеть взять замуж, которая боится одиночества…

Гоца улыбалась странной улыбкой. Я увидел на ее ресницах слезы.

– Мне иногда хочется просто быть… человеком… но я не могу. Я не такая.

Она смахнула влагу со щек. Я взял ее за руку.

– Выход есть, – промолвил я после паузы. – Я понимаю тебя. Понимаю, о чем ты говоришь. Я тоже, можно сказать, чувствую что-то очень похожее. Я же поэтому и улыбался – ты просто мои мысли прочитала.

– Но у тебя же нет всего того, что есть у меня? Ты должен бы хотеть того же…

– А ты представь, что мне слишком много даже того, что у меня есть. Оно и так не принадлежит мне, если подумать. Но у меня есть кое-что такое, про что я тебе не рассказывал. Я про это никому не рассказываю.

– У тебя есть жена и дети?! – Гоца уже улыбалась. Нет, она таки не умела грустить.

– Кое-что гораздо более обременительное. Феноменальная память.

– То есть как это «феноменальная память»?

– Ну, я могу все запомнить. Никогда не слышала про таких людей? В цирке выступают, фокусы показывают. Как я слышал, это в основном индусы. Не знаешь, кстати, почему так?

– Хэв ноу айдия… – Гоца села, ее грудь напряглась и покрылась пупырышками. Чтобы не мерзнуть, она завернулась в одеяло. Забавная гримаса на лице должна была выражать недоверие:

– Хочешь сказать, ты такой, как в Книге рекордов Гиннесса? А ну, покажи какой-нибудь трюк!

Я предложил прочитать отрывок из любой книги. Она покопалась немного у себя в лэптопе и прочитала отрывок из книги В. Кандинского «О духовном в искусстве». Я повторил его слово в слово, Гоца при этом следила глазами за текстом на мониторе.

Гоца прочитала еще один отрывок, уже на целую страницу, и я вновь повторил его без колебаний, а потом, для блезира, повторил первый кусок, про цвета. Гоце такая игра понравилась. Мы бы еще долго испытывали друг друга, если бы я своевременно не прекратил это. Для ознакомления было достаточно.

– Расскажи мне, как это так, – попросила она, – что ты, простой деревенский телок, имеешь в голове такую машинку?

– Нет ничего проще, – говорю ей, – я помню все.

– Никто не в силах помнить все!

Подумав, я согласился, что помню не все, но очень многое и достаточно четко:

– Много-много терабайт информации. Как компьютер.

Гоца, закутавшись в одеяло, сидела и смотрела на меня, а я лежал молча, подложив под голову большую подушку-обнимушку цвета аквамарина. Гоца спросила, как это: мочь все вспомнить и не перепутать.

– Похоже на руку с пальцами, – придумал я сравнение. – Может, когда-то, в детстве, ты и могла спутать указательный с большим, но не теперь.

– А тебе это не мешает? Я слыхала, таким людям очень трудно сосредоточиться на чем-то одном.

– Нет. Это нормально. Я приспособился. Это просто еще одно измерение.

Я немного помолчал, обдумывая, что можно говорить, а с чем стоит подождать.

– Мне кажется, так и должно быть. Каждый должен открыть это измерение и научиться действовать в нем.

– А как, по-твоему, ощутить его?

Я замялся:

– Понимаешь, это все очень деликатные вещи. Ты не воспринимай все буквально. Это измерение – оно не где-то за горизонтом. Оно – прямо здесь, сейчас. Ты его ощущаешь райт нау. Вот с чего надо начать – с понимания, что это измерение памяти уже есть. Оно служит фоном для всего: для каждой вещи, каждой мысли, каждого чувства. Ты не замечала, как во время фильма на кухне в трубах текла вода?

Она замотала головой.

– Но теперь, когда я направил твое внимание, ты фиксируешь этот звук. То же самое и с памятью. Она – фон каждого нашего дня. Она вмещает все, что ты когда-нибудь переживала, и еще много помимо этого. Стоит заметить это однажды, и ты уже не утратишь это. Ты запомнишь этот вкус. Один вкус для всего.

Что-то промелькнуло в памяти, когда я вымолвил эти слова. Может, я их от кого-то услышал? Но это было бы невероятно. Их мог сказать только человек, который знал, что говорит. А я таких, хе-хе, не припоминаю.

– Пока ты сама не заметишь этот фон, ты будешь не жить, а маяться в снах.

– А я маюсь в снах?

– Нет, почему же… Ты рисуешь. Тебя держит пробужденной рисование. Меня – припоминание. Дорог много. Вкус один.

Потянулась пауза. Я ощущал определенное разочарование. Напрасно я повелся на это настроение откровенности. Всегда так – сперва расскажешь слишком много, а потом жалеешь. Надо было не спешить, а подготовиться как следует. Пора переводить разговор в шутку:

– Ну вот, Гоца, я раскрыл тебе мою тайну. Теперь ты мне раскрой твою тайну.

– Какую тайну?

– Что ты видишь, когда рисуешь?

– Вижу то, что рисую.

– Вот как… – я задумался. – Я тебе сейчас кое-что скажу. Ты, может, не сразу поймешь, к чему я веду… только ты не пугайся, хорошо?

– О’кей, я готова.

– Понимаешь, котенок, есть люди, которые не просто смотрят, а видят. Это даже по глазам видно. Если у человека глаза светятся таким желтеньким, значит, он видит… ну, как художник. Творчески, или как… Абстрактно. Видит, что к чему… или как это выразить… взаимосвязи. Ну, а если беленьким светятся, значит, он алкоголик. Ха-ха.

Она начала кусаться и мять мне кожу на животе. Это означало, что на Гоцу напала дурка. Я уже ее знал: сейчас начнет сексуально домогаться. Наш абстрактный базар себя исчерпал.

Гоца содрала с меня одеяло. Я под ним был голый и конкретный. Она, тоже голая, села на мою конкретность, то прижимаясь, то приподнимаясь.

– Короче, Пяточкин. Мы тут не в бирюльки играем, – она втиснула мои плечи в подушку, и я рассмеялся. – Ты говори мне прямо: чего ты от меня хочешь? – она прижалась сильнее и стала двигать бедрами. Я с силой втянул воздух носом.

Недаром говорили мудрые даосы (из синей брошюрки на дополнительном стеллаже в «Открытом кафе» внизу справа): мужское ян конечно, тогда как женское инь беспредельно. Не успели засохнуть последние капельки моего конечного ян на аквамариновых простынях, как Гоца Драла уже сопела. Я втянул носом ее запах, чтобы удержать ее глубже в себе.14

После того как она раскрыла мне свою тайну, лейтмотивом для ее вздыханий стало: «боже, как мне все это обрыдло!».

Под «всем этим» подразумевались «приятели», окружение. Приятелей у нее было до черта и тут, во Львове, а что уж говорить про другие города, где и ночных клубов больше, да и простора для фантазии немеряно. Сердце болит, когда представляю себе, что она могла вытворять без меня.

Гоцу бесило то, что ее знают все, а она не знает практически никого. У нее, поясняла она, никогда не хватало времени дружить по-настоящему (как со мной). А количество людей, которых она знала, неудержимо росло. С ней жаждали закорешить другие молодые и талантливые, урвать и себе малость ее таланта, удачи, завладеть ее вниманием, отгрызть от нее кусочек счастья.