Где-то с часу до пяти была самая кайфовая пора смены – минимум клиентуры, официантки возле стойки вяло флиртуют с последними посетителями. Сергей, добряк-охранник с физиономией интеллигентного бладхаунда, читает томик Искандера. С балкона над барной стойкой видно, как кто-то из продавцов в книжном отделе клюет носом над тетрадкой заказов, монитор компьютера полосуется скринсэйвером «трубопровод», а программка медиаплеера, поставленного на «луп», снова и снова запускает: «Я солдат, и у меня нет башки, мне отбили ее сапогами…»

Вот в такой атмосфере мы с Гагариным сидели на втором этаже, опершись спинами на перила балкона, а ноги закинув на серый квадратный столик. Между нами стояла табуретка, тоже серая, на табуретке стояла переполненная пепельница. Мы курили сигарету за сигаретой.

Моей смене предстояло длиться до семи утра, а Гагарин сменился еще в одиннадцать. Но он никуда не идет – куда идти, когда все наши вещи, включая спальники, лежат этажом ниже, в подвале? Город, улица за улицей, входил в сновидение. Я тоже отъезжал во что-то вроде сна – мир становился уютным и локальным, словно все, что не попадало в поле зрения, переставало существовать и выныривало из небытия только под моим взглядом. Люди в кафе тоже удивительным образом настроились – это слышалось за сходной тональностью, за темпом разговоров, за лаконичностью свободных жестов. На короткое время мы стали единым синхронизированным организмом, одним уютным сознанием. Гагарин тоже проживал эту тему – а может, именно он ее и задавал.

Руководствуясь спонтанностью момента, я слово за слово начал рассказывать Гагарину про память. Будто наблюдал за собой со стороны. Рассказал про ее цепкость, про ее объемы, про способность ярко вспоминать события. Рассказал даже про то, что я называл «неземными воспоминаниями». Мне было нелегко найти слова про то, насколько мощно изменилось мое мироощущение за последнее время. Но Гагарин кивал так уместно, словно вполне понимал мои проблемы. Удивительно, я-то думал, у меня насобиралось столько всего, что надо рассказать другому… на деле же вся история вместилась в пятнадцать минут.

Все это время Гагарин сидел молча, только кивал головой. Не могу сказать, что я рассчитывал на бурное выражение эмоций с его стороны, – но хоть какой-нибудь комментарий мог бы быть!

Словно читая мои мысли, Гагарин сказал:

– Тут не о чем говорить. Тут надо смотреть. Хочешь глянуть?

– Куда?

– В память. Ты никогда не пробовал воспринимать ее не как препону, а как транспорт?

– Это как понимать?

Он выпрямился на табуретке и попросил меня сделать то же самое.

– Дыши животом. Дыши часто.

Я сделал, как он сказал. Юра встал и подошел ко мне сзади, просунув руки у меня под мышками. Он слегка встряхнул мои плечи, давая им расслабиться. Я почувствовал, как от его рук в меня входит гипнотическое тепло.

– На счет «три» вдохни воздух и задержи дыхание.

Не переставая глубоко сопеть ртом, я едва кивнул. Голова шла кругом.– Один… два… три… – его руки сдавили мне грудь.

Следующее, что я ощутил, это взрыв электрической тьмы.

– Забыл, как дышать? – спрашивает какой-то мужчина.

Я как рыба на берегу, грудь парализована, горло сдавлено, живот твердый, как бетон. Моя спина выгибается от напряжения дугой.

– Напрягись еще, выдави это из себя! Давай, назад дороги нет! – мужчина массирует мне задубевшие мускулы затылка.

Меня выгибает еще сильнее, кажется, сейчас либо мускулы оторвутся от костей, либо кости рассыплются в прах. ВСПЛЕСК! Горячие волны прокатываются по телу, и в легкие с хрипом влетает воздух. Я размякаю, словно стекаю весь на пол невесомой жидкостью.

Как легко мне, Господи, как легко, как горячо! Я словно соткан из пламени.

Он помогает мне подняться:

– Ну как? Вспомнил?

Даже не обдумав смысла его вопроса, отрицательно мотаю головой. И тут до меня доходит этот смысл: «Вспомнил, кто я?»

– Помнишь, как меня звать?

Я абсолютно расслаблен:

– Помню. Ты – Юра.

– А перед этим что было?

Я абсолютно расслаблен:

– Не помню.

– Постарайся.

– Не помню. О боже! Я не помню!..

– Тихо-тихо, лежи, – Юра укладывает меня на пол. – Припомни, что было двадцать секунд назад.

Я думаю, но мыслей нет. Возле меня перевернутая табуретка. Стол. Светит несколько ламп с необычными жестяными абажурами. Лестница ведет вниз, к барной стойке.

И тут, аллилуйя, аллилуйя, я вспомнил!

– Я вспомнил. Мы сидели с тобой за этим столом. Правильно?

Юра молчит, смотрит на меня сквозь свои затемненные сиреневые очки. Он выглядит слегка разочарованным.

– Сидели за столом и разговаривали. Я рассказывал тебе про память. А потом ты что-то сказал… или показал мне, и я упал с табуретки.

Юра усмехается, и разочарование исчезает:

– Где мы сейчас?

– Во Львове. В «Открытом кафе».

– Какой сейчас год?

– Две тысячи третий.

– А как меня кличут, хоть помнишь?

– Помню. Гагарин.Юра дал мне прикурить сигарету. От никотинового дыма я сразу почувствовал себя лучше. Тело снова стало моим телом… а не… куском памяти или чего-то в этом роде. Гагарин сказал, что теперь будет хорошо, если мы просто посидим и покурим. Это должно вернуть меня в прежнее состояние.

На этом завершился круг моих воспоминаний про кафе. Гагарин не ошибался – теперь я в самом деле чувствовал себя собой, но – более легким, более свободным. Хотя и страшно утомленным. Глянул на часы – только половина третьего. Глаза слипаются.

– А это правда, – спрашиваю, – что вас на курсах учили, как можно высыпаться за два часа?

Гагарин кивнул, все так же глядя прямо перед собой.

– Тета-ритмы, – проговорил он. – Они отвечают за глубокий сон без сновидений. Если ты научишься контролировать тета-ритмы в мозгу, сможешь спать молниеносным сном. Силы можно восстановить за какие-нибудь сорок минут.

– А как можно контролировать тета-ритмы?

Гагарин помолчал, усмехаясь.

– Когда ты будешь во сне без сновидений и при этом сможешь оставаться в сознании, это он и будет. Контроль тета-ритмов. Но это требует тренировок, знания специальных техник. Биообратная связь, если коротко.

– Научи меня, – брякнул я легкомысленно.

– Зачем тебе это?

– Я хочу восстанавливать силы за сорок минут.

– А остальное время чем будешь заниматься?

Я хмыкнул. Еще какое-то время мы сидели молча и курили. Гагарин много курил, и я рядом с ним, за компанию, тоже стал курить, как сапожник.

– Существует нечто большее, чем техники, – заговорил Гагарин, словно продолжая какую-то мысль. – Нечто более важное, чем тета-ритмы.

– Что именно? – я не совсем понимал, куда он клонит.

– То единственное, для чего нужны тета-ритмы. Если ты не знаешь, о чем я говорю, тогда остальное – просто куча мусора.

На миг я почувствовал себя обиженным – откуда ему известно, знаю я или не знаю, о чем он говорит?

– Ну, а ты испытай меня, – сказал я.

Он поднял бровь:

– О’кей. Представь себе, что ты бессмертен. И всемогущ. Представь, что ты вечен и полон сил. Вопрос: чем ты будешь заниматься все это время?

Я сперва гоготнул, мол: «Элементарно, Ватсон». Гагарин тоже хохотнул, наблюдая за мной. Я смотрел на свое отражение в его прямоугольных солнечных очках и видел там человечка, который постепенно приобретает растерянный вид. Гагарин снова хохотнул.

Его греческое лицо напоминало кусок бронзы, пластичной и твердой одновременно. Сиреневые окуляры стиляги не помогали – все равно казалось, будто его глаза светятся собственным светом.

– Мне надо отвечать, или это риторический вопрос? – попробовал выкрутиться я.

– Это тест на твою крутость, – ответил он и сложил руки на груди, положив ту, что с сигаретой, сверху. Сигарета дымила красивыми белыми волокнами. Меня зачаровывала их изменчивость и словно напоминала о чем-то, о чем я несвоевременно забыл.

Еще несколько минут мы просидели, глядя друг на друга. Понятно, у Гагарина было преимущество – в очках он мог смотреть на других как угодно долго.