Я догадался, что она просто поддатая.

3

Мне снова удалось увидеть эту девчонку лишь в середине сентября.

Добропорядочные львовяне (чей консерватизм граничил с ксенофобией) после нескольких агрессивных наездов оставили кафе на растерзание подросткам (чья раскованность граничила с уголовным кодексом).

Нашей основной клиентурой стали ангажированные интеллектуально украинские неформалы и неангажированные идеологически русские интеллигенты – два противоположных лагеря. Первые не способны были обеспечить кафе и книжный магазин постоянными прибылями из-за финансово-экономических обстоятельств; вторые в присутствии следов жизнедеятельности первых отказывались делиться своими сбережениями из соображений эстетических (чистоплюи долбаные). Так была заложена системная ошибка, которая и привела к гибели проекта «Русская книга». То, что выглядело очень мило во время открытия, для каждого дня оказалось не таким уж прибыльным. Народ собирался и вправду яркий, но по большей части не особенно состоятельный.

Кафе в то время – речь идет о середине сентября – работало не только и не столько как книжная лавка, сколько как заведение общественного питания. Мрачные ассоциации со словом «общепит», рисующие в представлении образ позднесоветских столовок, нашему кафе сейчас не угрожали.

По непомерным для Львова ценам тут можно было вкусить изысканные блюда.

Омлет с курагой и орехами (на моей памяти не заказывали ни разу). Карпаччо из телятины (придавало меню помпезности, но заказать его не было возможности: Гриша забыл купить слайсер, а потом на прибор не хватало денег). Финский суп с лососем (шеф-повара Михаила научил готовить его учитель-финн, удивительное кушанье, но его пробовало всего четыре человека, включая меня и нашего шефа Гришу. Может, не хватало денег – а жаль, всего 1,2 $ в пересчете на вечнозеленые). Курица по-королевски, любимое блюдо Михася: филе курицы, поджаренное ломтиками, в соусе, да с картошечкой… Как вспомню, сердце рвется. Крученики с черносливом – тоже потрясная вещь. А еще были клубные сэндвичи, салаты (особенного признания добился с курицей и ананасами). Были еще всякие блинчики с начинкой на десерт, их тоже часто заказывали. А самым популярным из лакомств стал французский сладкий пирог. Его пекла Надя, боевая подруга Михаила и просто светлая душа.

Я в то время – говорим про сентябрь – был переведен из помощников завхоза в помощники бармена. Завхозом был двухметроворослый панк по прозвищу Спайдер, мастак на все руки. Барменом был неразговорчивый мужчина в дымчатых очках по прозвищу Гагарин. Он знал многих львовских диджеев, порой и сам давал сеты на заказ. Один из диджеев-побратимов – Еж, а. k. a DJ КОЛЮЧИЙ – впоследствии сменил Гагарина за барной стойкой. Бармены менялись частенько, как и директора. И первые, и вторые создавали имидж заведения. Бармены – это видимость, лицо, директора – это стиль, сердце заведения.

На одного директора в среднем приходилось по полтора-два бармена. Если брать в динамике – 1,3 бармено-человека в месяц. Когда я пошел в официанты, выяснил, что во мне таится талант калькулятора.

Мы обустроили два зала – серый с фотографиями на стенах, там продавались книги, и кирпичный со столиками – кухня-бар. В каждом зале была своя команда людей, своя касса. Отдел с книгами работал круглосуточно, и всегда за компьютером сидел кто-нибудь из продавцов-консультантов.

Ночью кухня работала с меньшей мощностью – исключениями были бурные ночи уик-энда: тогда еще у нас было море посетителей и свободные руки всегда были не лишними.

Мы с Гагариным жили тут же, при кафе – в неотреставрированном подвале. Попеременно нам составлял компанию официант Данило, сын Космоса (то бишь Космы, старого львовского хиппи). Данило был поэт и художник, а также химик и травник. Частенько к нам в подвал заходили переночевать товарищи Данилы, без роду, без имени, такие же в целом сыны космоса, как и мы с Гагариным.

Наши с Даном биоритмы (и соответственно приспособленный график смен) пребывали в противофазе – когда сын космоса залегал спать, я продирал глаза и выходил на смену. Жить в такой атмосфере было радостно и, как говорится, «в жилу». Брились мы по очереди в туалете кафе, а периодически какая-нибудь из Дановых подружек позволяла принять душ у нее дома.4

Несколько слов о Гагарине. Он был прекрасно сложен, как в физическом смысле, так и в психическом. А это значило очень много, даже если не бросалось в глаза – чистота кожи, ясность глаз, тонкие нюансы в одежде, жестикуляция – это все было вычищено, вытравлено от лишнего: лишней спешки, лишней тревоги, лишних суждений. Человек в собственном времени. Когда-то Гагарин искал себя в космонавтике, откуда и вынес, помимо фиаско и непересекающихся привычек, свое погоняло. На него глянуть – и верно, из такого теста космонавтов как раз и лепят. Ему отказали, потому что слишком высокий.

До нашего знакомства я считал себя пристойным парнем – мускулистым, мужественным, скромным и одаренным. Но рядом с Юрой я выглядел сопливым пацаненком в закаканных штанишках. Мои недостатки громоздились неприглядными шанкрами, а он был гладким и целостным. Ничего лишнего. Никаких трещин, вмятин или швов от спаек. Цельный.

Он был первым человеком, которому я рассказал про память.5

Из всех работников в кафе именно он первый бросался в глаза. Как и закордонная фифа с фотиком на открытии, он обладал природным магнетизмом. И этот магнетизм так или иначе делал его самым ярким среди прочих. Как я уже сказал, Гагарин был молчаливый, так что какое-то время в коллективе его воспринимали неоднозначно. Но неторопливый, четкий, Юра хорошо знал свое дело – пусть и делал его молча. Что ж, тем лучше для нас. Кроме того, в своих дымчатых окулярах он за стойкой выглядел удивительно стильно.

Я тоже сперва не врубался в его прикол – его приколом было молчать. Но со временем мне понравилось. В присутствии Гагарина отпадала необходимость напрягаться по поводу бесчисленных мелких, но противных условностей, которыми пронизано общение с любым малознакомым человеком.

Это в самом деле было удивительно. Стоило нам поработать рядом всего два-три дня, как между нами установилось приятное взаимопонимание. Благодаря обхождению вышеупомянутых опустошительных микроконфликтов мы непосредствен но вышли на общение уровня homo sapiens – homo sapiens.

Мне, например, нравилось выходить с ним на перекур в проезд Кривая Липа: в любую погоду, в любое время суток, потому что в его присутствии занудный дождь на рассвете вдруг казался специфически… уместным. По-своему неповторимым.

Хорошо было поутру пить с ним кофе – тоже молча, отчего каждый жест становился знаком, каждая деталь становилась особенной. Я никогда не слышал от него слов: «конечно», «само собой», «очевидно» – всякий раз, когда могли бы прозвучать эти слова, он молчал, словно давал себе время увидеть, не что кто думает , а как на самом деле. Давал возможность уникальному оставаться уникальным.

Мы не разговаривали, только переглядывались – и казалось, будто Гагарин именно это и говорит мне своей позой, своими движениями, глубоким ровным дыханием: «Будь спокоен, отпусти себя. Будь осторожен, следи за собой ».

Пока он работал рядом, я чувствовал себя защищенным.Поэтому повторю – не случайно Гагарин стал первым человеком, который узнал о моей феноменальной памяти.

Дело было вечером – или, точнее говоря, ночью. Ночь стала моим излюбленным временем. После полуночи приток посетителей в кафе уменьшался до четырех-пяти человек, которые сидели себе тихонько за столиками, смаковали пиво и непрерывно курили. Для «Открытого» это стало фирменным знаком – накуренное помещение, дым, за которым мало что видно. Почему-то хорошо запомнилась музыка, особенно две вещи: Стинг «Little Alien» и 5’nizza: «Я солдат… Я не спал пять лет, и у меня под глазами мешки, я сам не видел, но мне так сказали…»

Это то, что играло нон-стоп. Задавало направление. То, чем пахли прокуренные сентябрьские ночи в сонном городе.