5 Так ныло у Марины тело и так кружилась голова. Вокруг неистово галдела и задавалась татарва. Кричали люди, кони ржали, не уставало солнце греть: оно глядело и не знало кого палить, кого жалеть… Скажите мне, о сон-забвенье и ты, мой ветер-янычар, зачем горчат полынным зельем глаза и губы у татар?.. Ты погляди на Ятагана, читатель милый, дорогой, как даль пронзает он глазами, как строен стан его тугой… Он близко подошел к Марине, в глаза ей нежно посмотрев: глаза ее, как небо, сини, а в них горят любовь и гнев… Мне скажут: по-иному выстрой сюжет — любовь не так остра. Но кровь в степи бежит так быстро, и так в степи любовь быстра… Марина уж на всё готова — так люб и так желанен ей татарин этот чернобровый с зеленым отблеском очей… И в час ночной, покуда станом не завладела тишина, о, как любила Ятагана в степи под месяцем она!.. Лежит, раскинувшись, Марина, забыла всё… огни блестят… Лучи луны, на травы хлынув, в истоме тело золотят… И замирает, жмурит очи, жгут поцелуи и слова… Кто это шепчет среди ночи, кто ей сорочку разорвал?.. «Мой Ятаган, мой сон и чудо, тебе лишь сердце отдано. Отца и мать своих забуду за слово нежное одно». «О люни ней, моя отрада! ты небо звездное мое… Мои шатры, садов прохлада, и меч, и сердце — всё твое». А в небе сон, а в небе зовы… И кто-то над землей идет… И ей на грудь в истоме снова свою он голову кладет… …………………………… Шумит аул. Возле мечети в войну играет детвора. О, сколько Ятаган Охметти с казатчины привез добра! Прекрасны жены, что калина, в их жилах — пламенная кровь. Но краше всех ему Марина, его первейшая любовь. Все величают Ятагана. Их сабли — как блескучий миг! А в небе — тучек караваны, а море Черное шумит… Летят стрелою дни за днями, они — друг друга веселей! Она гуляет на Байраме, как будто в Пасху на селе. О птицы Времени! Хранимо всё тенью вашего крыла! Она, забыв свой край родимый, ислама веру приняла. Ну что ж — пускай. Кому то мило? Ведь были многие слепы, всех без конца в обман вводили ксендзы, и муллы, и попы. Люблю я не за то Марину, и не за то ее мне жаль… А больно мне, что Украину она забыла — вот печаль… Гей, на море солнышко — батожком. Там ходила девушка бережком. Ожидала милого тут она. По-татарски девушка убрана… Девушка не девушка — жёнка молода. Не цветет калиною лебеда. У ней очи синие с золотом сквозным. Вот была дивчиною, а теперь — ханым. 6 Прошло два года. Наш Трясило был избран Сечью в вожаки. О, сколько крови нацедили Днепру пистоли и клинки.  …………………………… На Сечи шум, на Сечи песни, смеются, рады шинкари, над ними солнце в поднебесье смеется, золотом горит. Его немытый лик червонный глядится в зеркало реки. А церковь кличет древним звоном, идут, идут сечевики… Ужель мне Сечь так ясно снится? В багряном пламени зари горят обветренные лица, наряд пистолями горит… Тут и поляки и татары, и молодежь и старики, Тут женщин нет. А на базаре уже открыты кабаки. Кабак и церковь… Вот так воля. Да разве справедливо так — одной босой, немытой голи платиться жизнью за пятак?! Другие ж сыты и пузаты, живут всегда с тугой мошной… Какая воля тут, когда ты придавлен вечно старшиной. Слышь, голытьба шумит на сходе — не будет спуску никому, она звенит, как на работе рои сегодняшних коммун… Вот-вот затопят атамана, вперед-назад, прибой-отбой… «Рядится в пышные жупаны и думает, он царь и бог!» «На турка нас он посылает, а на Украйну не пора?» — «Ведь там в неволе мать страдает, ведь там в неволе стонет брат!..» Но атаман кричит: «Рядами постройтесь живо, казаки!» И вот пришли попы с крестами, и стали в строй сечевики. «Кто на Украйну — стань налево, на турка — вправо перейди!» И слышно, как, объята гневом, вся Сечь волнуется, гудит. Листком спадающим багрятся то ус, то трубка, то жупан… Вскричал один: «Не верьте, братцы, нас вводит старшина в обман! За мной пошли! Вперед за волю! Гей, сотник, не теряй штанов!..» Его ударил из пистоля в лицо пузатый куренной… Упал казак… Беднее стала голь сердцем смелым, молодым. На трупе — листьев покрывало, над трупом — от кадила дым. «Должны мы туркам и татарам отпор за все налеты дать! Ну, а тогда и пан от кары не убежит!» — «Всё — ерунда! И всё — брехня!» И голь немыта сверкает саблями, шумит. А куренной со ртом открытым расставил ноги и молчит. «Кто это?» Из толпы выходит казак — детина средних лет, он по рядам глазами бродит, гудит казацкий их комбед… «Товарищи!» — А сам как небо… Слова — не молния, а нож: «Сначала есть одна потреба — своих порезать нам панов! Вот здесь они — стоят с крестами, а рядом — та же старшина! Кто на Украйну?!» В шуме, в гаме чубы взлетают, как волна. А солнце клонится устало и на жупаны цедит кровь… «Пан атаман, дозволь нахала нам батогами запороть!» «Связать его!» — и кляп вбивают в рот казаку… О, гнев, о, срам! И голь всё это одобряет слепой покорности богам? Зачем не в силах им сказать я и ложь проклятую разбить?.. А поп с крыльца: «Должны мы, братья, всем сердцем бога возлюбить!» Всё — зря: и голытьба стихает, и верх опять — у старшины. А в сейме руки потирают и кубками звенят паны. Сквозь даль столетий сердце чует, и дума знает: так всё шло. «Пускай пся крев за нас воюет, а мы… угомоним село…» Слова поповы — как сопелка. А куренной тут не дремал: «На турка кто, тому — горелка, пей хоть залейся! Я сказал». На сабли солнце блеск наводит. «Гей, на челны! Пора, пора!» И голь чубатая уходит, наивна, словно детвора. Винище смуту погасило… Развеялся кадильный дым… И кровь засохла… А Трясило не верит всё глазам своим. Он труп ощупал… «Так, Иван мой, клянусь над прахом я твоим, когда я стану атаманом, развею этот клятый дым…» Он другу руку сжал, суровый в сознанье горьком: «Не пора… Своей прольем немало крови на глине своего двора… Еще прольем. Село я знаю. Но день восстанья — впереди». А Сечь знаменами пылает, а Сечь горелкою гудит… ……………………………… Что за наплыв казацких бурок? Спешат, спешат, как на пожар… Один отряд идет на турок, другой… другой — тот на татар.